И слишком много закрытых дверей, перекрытий и люков. Келмомасу так и мерещилось, как мать или отец отправляют поверенных в эти залы, чтобы, проходя через эти двери, всегда знать, сколько костей здесь погребено.

Принц решил, что нужно найти способ сорвать замки.

Он знал, что рискует навлечь на себя гнев матери, но решил исследовать один из немногих незапертых проходов, ведущий вдоль залов Аппарата, как вскоре обнаружил. Он слышал бесчисленные голоса, которые в основном смеялись и злословили. За мраморными стенами со старой бронзой промелькнуло даже несколько теней. Вот послышалось прерывистое дыхание какой-то парочки, и, поискав кругом, Келмомас обнаружил тяжелый занавес, ниспадающий крупными складками, через который увидел потные спины.

– Вот так ты придешь ко мне, – прошептал он своему внутреннему «я».

А я – к тебе.

Светлый и темный.

Сузив глаза до щелочек, Келмомас некоторое время наблюдал тайное совокупление. Исходящий запах волновал его, казалось, что он улавливал похожий от каждого мужчины, от каждой женщины, которых встречал на протяжении всей своей жизни. И от матери в том числе. Наконец, уступив нарастающему беспокойству, он отошел. Ступенька за ступенькой он успел вернуться назад, пока свеча совсем не оплыла. Затхлый сумрак проносился, как потоки ветра, по волосам и лицу, настолько быстро мальчик мчался назад, в покои императрицы.

Но мать уже ждала его, лицо ее застыло от гнева.

– Кел! Что я тебе говорила?

Он мог уклониться от пощечины. Мог схватить ее руку и сломать любой палец. И пока она пребывала в шоке от боли, вырвал бы у нее из прически шпильку и вонзил глубоко в глаз. До смерти.

Он мог сделать что угодно…

Но лучше было прижаться щекой к занесенной для удара ладони, чтобы звук пощечины получился гораздо громче, чем ожидалось, и расплакаться, фальшиво сокрушаясь, пока мать сжимает его в объятиях, и ликуя от ее обожания, жалости и страха.

Псатма Наннафери приподнялась, отрываясь от него. Она распрямилась, наслаждаясь прикосновениями прохладного воздуха к груди, чувствуя, как его семя стекает по бедрам, не попав в лоно. После соития он забылся таким глубоким сном, что даже не пошевелился, когда она с презрением плюнула на него. Она могла бы нанести ему смертельный удар, а он бы так ничего и не узнал. Целую вечность он бы корчился в агонии, думая, что стоит только проснуться, чтобы спастись.

Фанайял-аб-Каскамандри, разбитый в пух и прах.

Она резко расхохоталась.

Потом прошлась по его сумрачному павильону, взирая на останки разрушенной империи. Опаленный штандарт, кое-как прислоненный к стулу, отделанному перламутром. Блестящие кольчуги на манекенах из красного дерева. Личный раб Падираджи, внушительного роста старик-нильнамеш, такой же дряхлый, какой и она была когда-то, съежился, втиснувшись между двумя диванчиками, и взирал на нее, как ребенок на волка.

Псатма остановилась перед маленьким, но богатым киотом.

– Ты один из Ее детей, – сказала она, не глядя на слугу. – Она любит тебя, несмотря на всю злобу твоих поработителей.

Она провела пальцем по корешку книги, лежащей на небрежно накинутом алом бархате на маленьком алтаре: Кипфа’айфан, «Свидетельство храма».

Кожаный переплет скрипнул от ее прикосновения.

– Ты даешь, – пробормотала она, оборачиваясь к старику. – Он берет.

Слезы заблестели на его щеках.

– Она придет к тебе, когда твоя плоть истощится и ты переместишься в Запределье. Но ты тоже должен прийти к Ней. Только тогда…

Она шагнула к нему, и раб еще больше сжался в своем укрытии.

– Придешь? Придешь ли ты к Ней?

Он с заверением потряс головой, но женщина уже отвернулась, зная ответ. Не спеша она приблизилась к занавешенному входу, мельком оглядев себя в длинном овале стоящего серебряного зеркала.

Помедлила у светильника, рассеянно блуждая глазами по гибким линиям своего возрожденного тела. Показала язык своему отражению, наслаждаясь увиденным…

Вернуться, пережить непостижимую утрату, сморщиться и поблекнуть – а потом вновь расцвести! Псатма Наннафери никогда не страдала суетным тщеславием своих сестер. Она не жаждала, как другие, тайных сношений. Только при исполнении обрядов ее плоть просыпалась. Она до сих пор бурно радовалась этому Дару, которым обладала только она одна. Триумф молодости, расцвет сил и знание своего тела, облаченного в плотные шелка, а не в старческое рубище.

Ее храмы разграблены и сожжены. Сестры изнасилованы и убиты, а она стоит здесь, опьяненная бурным весельем.

– Ты – как собака? – задала она вопрос, стоя у входа. – А, Змееголовый?

На пороге стоял Меппа. Узорчатые полы одежды разлетелись и застыли в воздухе у него за спиной. Внутрь проник высокогорный холод.

– Ты, – тихо, но резко произнес он.

Он держал голову ровно, но его соляная випера направила свой черный шип прямо на сжавшегося от страха раба. Верховная жрица улыбнулась, сознавая, что старик не доживет до рассвета. Он принесет себя в жертву ради нее и тогда придет к…