Велимир Симеонович вздохнул ещё глубже и развёл руками, дескать, сделал добро, а душе каково? Щавель покивал с самым смиренным видом. Князь Пышкин перешёл к делу:

— У нас новая беда, вот и вынужден обратиться к вам за помощью. Мы немедленно отреагировали на стрельбу в «Жанжаке». Ночью провели обыски на предмет обнаружения подпольных цехов по изготовлению оружия. Состоялись аресты. Это вызвало вспышку злобы у мастеровых и возбудило брожение в среде шелудивой интеллигенции. Если раньше втихую поговаривали о бунте, то сегодня поступили сведения об активной подготовке к манифестации протеста. Профсоюзы планировали устроить антикитайское шествие, но кто-то переключил внимание смутьянов на нас. Бедность тяготит пролетариев, живущих в постоянной нужде, но идти протестовать их подначивают изнеженные мрази, тяжелее карандаша инструмента в руки не бравшие. Это избалованные дети купцов и чиновников, живущие на родительские деньги, либо получившие по их протекции синекуру. Белоручкам скучно, вот они и бесятся, устраивая сытый бунт под видом голодного. Им самим нужны не реально достижимые результаты, удовлетворяющие любого рабочего, а идеалы справедливости, недостижимые в принципе, которых несогласные требуют от властей немедленно. Тот, кто подскажет подобной публике нужные идеалы, получит недорогую и легко доступную силу для борьбы с политическим противником. В данном случае, с нами. И с порядком и безопасностью в Великом Муроме. Провокаторы искусно разжигают гнев отребья, искушая извечно озлобленных и склоняя на свою сторону колеблющихся. Жандармские эксперты-аналитики допускают возможность, э-э… — Велимир Симеонович пошевелил в воздухе пальцами, словно вылавливая витающий в кабинете эвфемизм. — Возможность активности экстремистов. Внедрённые в ряды митингующих агенты Боевого Комитета примутся раскачивать массовку, пока не возбудят недовольство до крайности, после чего толпа начнёт громить магазины в центре города, богатые дома и, как бы заодно, административные здания. Договориться с Рабочей Партией сейчас невозможно, вожаки ушли в подполье и действуют оттуда, опасаясь арестов.

— Уступки хороши, если не скованы иллюзиями, — сказал Щавель. — Есть люди, которые никогда не будут довольны собой и окружающим по причине терзающих душу демонов. Именно они обычно становятся зачинщиками смуты. С ними нельзя договориться, их нельзя разжалобить, их нельзя надолго подкупить. В силу умственной деформации, они всегда будут против. Несогласных по мере обнаружения следует сажать на кол в назидание простому, не склонному к безумию люду.

— Такъ! — воскликнул князь Пышкин. — Этих деятелей давно следовало упечь на торфоразработки, но покойный генерал-губернатор всё тянул, будучи гуманистом. Компромисс — достойный метод, кроме тех случаев, когда является продуктом слабости. Получается, что мы показали слабость, и теперь стоим перед лицом общегородского погрома и анархии.

— Чтобы попасть в рабство, порой достаточно лишь дать кому-то волю, — заметил Щавель.

— Учитывая ваш опыт, прошу помочь, э-э… обуздать строптивых. Показать им берега. Задача несколько сложнее поимки убийцы генерал-губернатора. Надо не допустить митингующих на наш берег. Пусть останутся на Болотной стороне. Демонстрантов из пролетарских кварталов будет отсекать полиция и жандармерия, но на прикрытие моста сил не хватает. Возникла проблема — ахтунги отказались участвовать. Решили поберечь свою задницу и выдвинули лозунг «Народ и ахтунги едины!» Они согласны обеспечивать порядок на Болотной стороне, но в заслон ставить некого, а вас как раз семьдесят человек.

— Два артиллерийских рассчёта и прикрытие, по две десятки конных с флангов, — Щавель представил угол Воровского и Набережной улицы, в голове командира нарисовалась картина расстановки сил. — Мне потребуются два орудия, дающие широкую осыпь картечи.

— В арсенале есть литые гладкоствольные пушки, аккурат под картечь, — мэр Великого Мурома с сомнением посмотрел на посланца новгородского князя. — Не находите ли вы, что сие, в некотором роде, перебор? Это же… мясорубка!

— Прежде мы испробуем все аргументы, начиная с самых безобидных, — успокоил его Щавель. — Если не подействуют приказы и копья конницы, выстрелим для острастки холостым. Однако мне нужно подстраховаться, вдруг они вздумают прорваться через наш заслон. Быдло хорошо понимает палку, но картечь куда лучше. Никому не нужно повторения того, что погромщики учинили с ходями. Лучше немного фарша единомоментно, чем куча трупов в ходе массовых беспорядков.

— Вам будет выдано предписание, по которому получите в арсенале всё необходимое, — легко согласился князь Пышкин.

— Что я получу взамен? — улыбка тронула морщины на лице старого лучника, но глаза остались ледышками, холодными и хищными.

— Звание почётного гражданина Великого Мурома, — щедро предложил мэр.

— Деревни для лова, — по челу Лучезаврова опричника скользнула тень разочарования, сменилась мимолётной иронией и опять устоялся плотоядный интерес людоеда. — Святой Руси нужны рабы.

Руины усадьбы в устье Оки и Карачаровской старицы были дырой даже по меркам Болотной стороны. На них не покушались самые чмошные старьёвщики с дальней свалки. Флигель с провалившейся крышей, выбитыми окнами и полуоторванной ставней, смотрелся, на взыскательный вкус Пандорина, чересчур опереточно, чтобы вампир отсыпался в его подвале на куче могильной земли. Тем не менее, дверь во флигель оказалась заперта изнутри. Опера ловко расставили сети напротив лазеек. Взбираться по гнилым стропилам никто не отважился, но сыскари приготовились открыть огонь, если нечисть попробует улизнуть в теле нетопыря. Для спецоперации сотрудники получили боеприпасы особого учёта, расход которых мог недёшево обойтись бюджету департамента сыскной полиции — пули были отлиты из чистого серебра.

Ерофей Пандорин вынул из открытых набедренных кабур, висящих на красивом поясе-патронташе со щёгольской пряжкой, два крупнокалиберных, богато отделанных золотом револьвера. Мельком отметил, что у него длиннее, чем у отца Мавродия. Оборотился к личному составу. Приказал хрустальным голосом:

— В плен не брать. Стрелять на поражение. Добивать не прикасаясь. И чтобы без потерь!

Сыскари, по примеру начальника занюхавшие операцию снежным порошком, способным повышать реакцию для эффективного противоборства вампирам, не возражали.

Четверо взялись за скобы, раскачали таран. От удара железной болванкой открывавшаяся наружу дверь слетела с петель и повисла на засове. Пинок снял её с последнего упора, доски рухнули, подняв облако сухой прели.

Старший опер достал из кармана тужурки тупоносый револьвер.

— Слышали? Гасить наглушняк.

Он был единственный, кто не нюхал шведский порошок.

Вытянул руку с керосиновым фонарём, снабжённым отражателем из полированной стали. Круг света озарил маленькую прихожую, кухню. В полу возле треснувшей печки виднелась квадратная крышка люка и протоптанная в пыли дорожка к ней. Сор возле лаза был обметён, подполом часто пользовались. Сыскари столпились вокруг люка, наставили стволы.