— Бунтовщики соберутся в пролетарских кварталах за нашими спинами, — сказал Щавель. — Ими займётся полиция. На нас пойдут революционеры с Болотной стороны. Они хотят революции, они её получат. Князь Пышкин так решил. А революции без жертв не бывает, это знает любой рукопожатный гуманист. Так надо.

— Какая же это революция? Обычное мирное шествие как на Масленицу, — возразил сотник.

— Революция у них в головах, — вставил Карп.

— Я видел революцию, — взор старого лучника стал мечтательным, как будто он прицеливался в небо. — Я её делал. Революция всегда на улицах. Её легко узнать по крови и гильзам. Революции не бывает в головах.

В канцелярии повисла тишина.

— Это недопустимая жестокость, — стоял на своём Литвин.

— Жестокость — это инструмент гуманного воздействия на массы, — за Щавелем был опыт, о котором сотник догадывался, но в подробностях узнавать не хотел. — Она ориентирована на наблюдателей, а не на того, против кого обращена. С объектом приложения прямого действия нам сразу всё ясно — края ему, а вот наблюдателям ничего не ясно. Они смотрят на проявление жестокости, ужасаются и думают, что всё как-нибудь прекратится, но ничего не прекращается. И тогда наблюдатели начинают примеривать нашу жестокость на себя и пугаются до усёру. Им не хочется оказаться на месте жертвы. Страх дисциплинирует. Ничто так хорошо не вправляет мозги, как не доведённый до включения в практическое участие испуг. В результате, мы имеем несколько единиц замученных и тысячи усмирённых, а не наоборот. Это и есть настоящий гуманизм, а не провокация гражданской войны, которую хотят замутить выступающие за защиту прав рабочего класса интеллигенты и прочие болотные гуманисты. Князь Пышкин, что характерно, ценность жестокости прекрасно понимает. Поэтому и находится у руля управления столицей.

— Государственно мыслишь, боярин, — отметил Карп.

— У меня был такой опыт, — спокойно пояснил Щавель. — После того, как мы кремль взяли и начали приводить в чувство утонувшую в бездуховности Русь. Допрашивали и пытали, пороли и расстреливали. Посчитали — прослезились. Надо было сразу на кол сажать активистов вместе с их семьями, в назидание окружающим. Обошлись бы меньшими потерями. От полумер всё зло. И сейчас в Великом Муроме возникшее протестное движение, эта освободительная борьба против китайцев и властей, тоже деградация, а за деградацией неизбежно следует распад, голод и разруха.

Карп, повидавший много городов мира, сжал массивный кулак и пристукнул по столу.

— На демонстрации хороших не бывает. Мирные люди дома сидят в кругу семьи. Побарагозить выходят только смутьяны, неприкаянные и желающие странного.

— Экстремисты, — вынес определение Щавель. — Их светлейший князь велит казнить. Потому что Закон такой!

— Как скажешь, командир, — склонил голову сотник княжеской дружины.

— Мы попали в спецвыпуск, — старший опер положил перед шефом газету, которую раскопал неизвестно где, ведь с базы не отлучался. Шустр и проворен был старший опер, а, может, газетёнку подкинули доброжелатели.

Глубокая ночь с пятницы на субботу не утихомирила департамент, готовящийся к маршу несогласных. Пандорин держался только на антивампирском порошке, а его оставалось в табакерке немного — выдача производилась строго под оперативное мероприятие.

«ПОШЛИ ПО ШЕРСТЬ, ВЕРНУЛИСЬ СТРИЖЕНЫ» — издевательский заголовок предварял полосную статью о разгроме опергруппы. Посреди красовалась карикатура, выполненная знакомым пером. Из горящей избы вприпрыжку выскакивали смешные человечки при эполетах, с болтающимися на боку саблями, придерживаясь обеими руками за поджаренные зады. Из окна выпархивала донельзя удивлённая летучая мышь.

Начальник сыска дочитал и кровь его закипела. Какой-то щелкопёр изгалялся как мог, подробно (и местами близко к правде) описывая кошмар во флигеле, словно сам присутствовал и всё видел.

На ум пришёл уволенный полицейский. Нижние чины охотно сливали журналистам служебную информацию за угощение в трактире. Если трус был прикормленным, это объясняло бойкость появления материала.

Спецвыпуск назывался «Вечерний трубадур».

— Ты знаешь, — Пандорин устало смотрел на газетную шапку, сравнивая ничтожность названия с ничтожеством автора, а их обоих с силой воздействия на благорасположенные умы доверчивой публики, — что двадцать лет назад боярин Щавель всех трубадуров на Руси извёл?

— И правильно сделал, — похвалил старший опер. — Не знал. Молодец Щавель.

— Нам надо было в редакцию газеты ехать, а не вампиров ловить, — Пандорин отметил, что задним умом все крепки. — Там коренится главная зараза. Эх, времени мало, завтра в усиление. Сегодня уже… Как быстро всё развивается… Как по заказу.

— Вы б поспали, — посочувствовал старший опер и тут же пожалел об этом, потому что Пандорин резко выпрямился и окаменел лицом.

— Давай карту. Ещё раз посмотрим на предмет провокаций. В семь утра инструктаж.

Старший опер вытащил из подставки свиток, расстелил на столе план Великого Мурома. Придавили края карты чернильницей, пресс-папье и прочими весомыми аксессуарами, которые держат на столах чиновники, знакомые с внезапностью анонимных посетителей.

Перешли к делу, оба стали собранны, деловиты и как бы сравнялись в чинах.

— Что с активистами? — спросил старший опер.

— Дураки да бешены не все перевешаны, — пробормотал Пандорин. — Жандармские ездили в адреса. Почти без толку. Неблагонадёжные ныкаются перед акцией.