В нескольких метрах от входа припарковался помятый «Форд», и оба инспектора, «охранявшие» девушку, нервничая, выскочили наружу.

Джульет уже была в прихожей, чувствуя босыми ногами холод паркета.

— Камелия? — позвала она. — Камелия, где ты?

Она бросилась в гостиную, потом в столовую, и ее сердце остановилось, когда она добралась до кухни.

Окно в двери черного входа было разбито, несколько осколков лежали на плитках пола, слепленные вместе куском коричневого скотча.

О, нет, только не это. Пусть все будет не так…

Джульет внимательно осмотрелась, никаких следов крови или борьбы.

Это добрый знак. Может быть, Камелия сама разбила окно, чтобы войти в дом. Что, если она забыла ключи?

Но Джульет не очень верила в это.

Стараясь не наступать на осколки, она взяла длинный кухонный нож и направилась к лестнице.

Девушка, двигаясь совершенно бесшумно, поднялась на второй этаж. Выставив нож перед собой, Джульет готова была ткнуть им любого, кто мог внезапно выскочить из стенного шкафа или из-за шторы. Дойдя до двери самой большой спальни, она мягко толкнула ее ногой.

Никого.

Хотя нет, в комнате витал какой-то прогорклый запах. Не очень сильный, но его хватило, чтобы Джульет почувствовала легкую тошноту.

— Мисс? Э-э-эй!

Один из полицейских звал ее снизу, вероятно, стоя у подножия лестницы. Джульет не ответила и вошла в спальню.

Запах доносился из приоткрытой двери в соседнюю комнату. Это была ванная. Джульет просунула голову в щель между дверью и стеной, крепче сжав нож в руке.

Висевшая в воздухе резкая вонь ударила ей в нос и сразу осела в горле пленкой отвратительной слизи.

Нож выпал из руки Джульет и, ударившись лезвием о пол, зазвенел.

Камелия лежала на спине в гротескной позе, со связанными руками; ее кожа обгорела от икр до груди, бедра напоминали надолго забытое в духовке мясо. Кожа свисала там и сям черными лоскутками, хрупкими, как башни песчаного замка. В трещинках обгоревшей плоти виднелись бороздки еще красных вен.

Девушка обгорела лишь частично, огонь перекинулся на коврик и потух, дойдя до плитки и оставив странный темный след на полу безупречно чистой ванной комнаты.

Сверху все это напоминало картину Мазервелла [26] — такое же черное бесформенное пятно посреди банальной сцены из жизни. Однако здесь смерть жестоко расправилась с жизнью.

Дверная ручка заскрипела под судорожно сжавшимися пальцами Джульет.

Бентли Котленд и Джошуа Бролен сидели в «Мустанге», маневрировавшем среди рядов машин на автостраде № 8, связывавшей Бивертон с Портлендом. Оба молчали, каждый сочувствовал тому страданию, свидетелями которого они только что стали. Они возвращались после встречи с родителями Аниты Пасиека в офисе местного шерифа, и Бролен показал себя человеком, умеющим сопереживать, но при этом абсолютным профессионалом, не забывающим задавать необходимые вопросы, постоянно помнящим о необходимости во что бы то ни стало продолжать расследование. Бентли восхищался им. Как инспектору удавалось оставаться настолько внимательным, подбирать правильные слова, спрашивать так, чтобы люди, к которым он обращался, не чувствовали себя задетыми? Даже если раньше манеры инспектора частенько казались ему странными, то теперь Бентли должен был признать: Бролен, вероятно, очень хороший полицейский.

Правда, будь Котленд хоть немного рассудительнее и обладай некоторым здравомыслием, он отнесся бы к подобной манере вести себя не с восторгом, а скорее с испугом.

Но то, что в глазах одних является слабостью, другими воспринимается как безусловное достоинство.

Молодой помощник окружного прокурора не мог сдерживаться долго и, признавшись самому себе, что не всегда ему нравился человек, сидевший сейчас рядом с ним, ощутил необходимость похвалить Бролена:

— Вы… ваша манера разговаривать с родителями жертвы произвела на меня впечатление. Вы держались замечательно, вы так ловко их утешали, помня, в какую сторону вам надо двигаться. Это действительно было великолепно. Очень профессионально.

Продолжая крутить руль, Бролен бросил короткий взгляд на своего спутника.

— Спасибо.

Была ли это ирония? Или Бролен просто решил поскорее снять этот вопрос, потому что ему не хотелось, чтобы разговор сосредоточился на его персоне? Был ли помощник окружного прокурора способен разобраться в том, что значит работать над раскрытием преступления на сексуальной почве в течение длительного времени? Разве он мог понять, что равнодушие, которое демонстрировал Бролен, было его единственным способом самозащиты от всех жестокостей профессии, с коими он сталкивался на протяжении многих месяцев.

Бролен обогнал большой автомобиль с тонированными стеклами, заставив мотор «Мустанга» работать на полную мощность.

Надо немножко успокоиться; если Бентли решил протянуть ему руку, нет причин ее не пожать.

— Мне особенно приятно слышать это от вас, — добавил инспектор. — Не поймите меня превратно, но нельзя сказать, что мы с вами сразу же поладили…

— Полагаю, мы просто по-разному смотрим на нашу работу.

— У нас с вами не одна и та же работа, — отрезал Бролен и сразу же пожалел о своей резкости, добавив более примирительным тоном: — Несмотря на разницу средств, которые мы используем, в конце концов мы с вами идем к одной и той же цели, не так ли?