В неожиданно наступившей тишине кабинета было слышно, как с Невы донесся гудок парохода: «ту-ту-ту…» А Горелову в этом обычном, отрывистом гудке послышался сигнал тревоги: «Мед-ли-те…»

Урусов вздрогнул, когда скрипнула дверь и в кабинет вошел связной. Журавлев молча принял письменное донесение, пробежал его глазами и, удостоверившись, что донесение совпадает с докладом лейтенанта, положил его в сейф.

— Все так. Нужно действовать.

— Разрешите идти? — спросил связной.

— Идите.

Сержант круто повернулся, щелкнул каблуками и вышел из кабинета, оставив на рассохшемся паркете два мокрых следа.

Когда за сержантом закрылась дверь, Журавлев обратился к Горелову:

— Когда у вас назначена регистрация во Дворце бракосочетания?

Горелов ответил не сразу. Он посмотрел на майора Урусова, выдержал значительную паузу и только тогда, когда заметил, что, промедли он с ответом еще несколько секунд, и полковник повторит вопрос уже другим тоном, тихо сказал:

— Когда в районе Смольного, у стен типографии «Правды», что недалеко от Дворца бракосочетания, не будет немецкой тысячекилограммовой фугасной бомбы.

Журавлев подошел вплотную к Горелову и пристально, с каким-то удивлением посмотрел в глаза капитану, словно он увидел его впервые с такой стороны, с какой никогда не видел:

— Спасибо, капитан. — И, помолчав, добавил: — А отпуск вам, очевидно, придется прервать. Это моя глубокая просьба. Что касается вручения награды… — Журавлев поморщился и, вытащив из кармана трубку, посмотрел на нее несколько растерянно, словно она могла ответить, когда всего целесообразнее вручить капитану Горелову орден. — Думаю, что это святое дело мы перенесем на тот день, когда полностью закончим работы. Что вы на это скажете, капитан?

— Я думаю точно так же!

Полковник крепко пожал Горелову руку.

— Ладно. А сейчас я немедленно связываюсь со штабом страны. — И, словно вспомнив что-то важное, тихо, почти по-дружески сказал: — Объясни все своей невесте и корреспонденту. Мне сейчас некогда с ним продолжать беседу.

— Понял вас, товарищ полковник.

— Где и когда мы встретимся?

— Через час, у бомбы. Заскочу домой переодеться. — Горелов взглядом показал на свой новый костюм и сконфуженно улыбнулся: — Все-таки как-никак подвенечный. Чего доброго, пятен насажаю.

Шутка капитана Журавлеву понравилась. И снова глубокий шрам перекосил его лицо. Майор Урусов, слегка опершись на угол стола, стоял как бы в стороне и смотрел на разноцветный квадрат орденских планок на груди полковника.

За Гореловым закрылась дверь, и Журавлев остался наедине с майором. Полковнику чем-то (а чем — он еще никак не мог понять) был неприятен Урусов. Он смотрел на его румяные щеки, на твердый и выразительный рисунок рта, на глубокие залысины высокого и красивого лба и ждал, что тот найдет в себе силы по-другому посмотреть на все, что произошло там, вблизи Смольного. Но майор, неподвижным взглядом остановившись на географической карте, висевшей за спиной полковника, молчал.

— Как, говорите, нас учили в школе, на уроках литературы, майор?

Взгляд Урусова с географической карты переметнулся на полковника. Этот взгляд был твердый, непроницаемый.

— «Человек — это звучит гордо! Человек — это прежде всего!.. Все остальное — дело рук Человека!..»

— Вот именно, майор, человек — это звучит гордо. Ступайте. Через час ждите меня на месте работ.

Майор вышел.

А через пять минут полковник уже докладывал в штаб гражданской обороны в Москву о том, какая опасность угрожает типографии газеты «Правда» и Смольному.

На улице было еще темно, когда в кабинете люксовского номера перворазрядной столичной гостиницы раздался телефонный звонок. «Кто это так рано?» — спросонья подумал Стивенсон и, протянув к изголовью кровати руку, нажал кнопку ночного софитного освещения.

Спальню затопил мягкий лимонный полумрак. Резкой отмашью тяжелой руки Стивенсон распахнул шелковую портьеру широкого окна и поднял голову. Огни светились только в редких окнах домов на противоположной стороне улицы. Стивенсон посмотрел на часы. Было шесть утра. А телефон в кабинете трещал ее умолкая. Настойчивость звонка обеспокоила Стивенсона. Зашевелилась и потянулась на соседней кровати и жена. Стивенсон поднялся. Толстый поролоновый ковер глушил его тяжелые шаги. Пройдя в кабинет, он поднял телефонную трубку:

— Я вас слушаю.

Это был Фред Эверс. Он только что приехал из Ленинграда и звонил прямо с вокзала. В голосе его звучала тревога. Он сообщил, что у него неотложный и очень важный разговор.

— Жду вас у себя, — приглушенно ответил Стивенсон и положил трубку.

Сообщив по телефону дежурной по этажу, чтобы к нему пропустили раннего гостя, он направился в гостиную. Распахнул форточку и сделал десятиминутную физзарядку, которая для него была такой же привычной необходимостью, как утреннее умывание. После зарядки — пятиминутный почти холодный душ и бритье. Стивенсон торопился. Нужно закончить утренний туалет до прихода Фреда.