Прошел один человек, другой прошел. Были они с портфелями. Шли разговаривать о своих организационных делах. Прошел низкорослый человек с голым черепом, обтянутым бледной кожей.

Нес он рыжий, большой, блестящий портфель.

Человек очень торопился: Маяковского шел перевоспитывать.

Пошел Владимир, задержался на минутку.

Заговорил.

Начал хвалить бытовые коммуны, которым раньше не верил.

Убедили, значит.

Говорил устало о коробке, в которую все кладут деньги, берут столько, сколько им надо.

Больше я его живым не видел.

О последних днях я знаю по рассказам.

Но об этом напишут другие.

За четыре года до этого писал Маяковский о судьбе Есенина, говорил о том, как пропустили мы поэта, как разошлись с убеждением, что за Есениным «смотрят его друзья есенинцы». Дома лежали стихи:

Он убил себя выстрелом револьвера, как Иван Нов в картине «Не для денег родившийся».

В обойме револьвера была одна пуля.

Не было друга, достаточно внимательного, чтобы вынуть эту пулю, чтобы пойти за поэтом, чтобы звонить ему.

В квартире Бриков светло. Я здесь обыкновенно бывал вечером.

День, светло, очень много народу.

Люди сидят на диванах без спинок.

Это люди, которые прежде не встречались.

Асеев, Пастернак, Катаев, Олеша и люди из газет.

Не было раппов. Они сидели дома и совещались, готовили резолюцию.

Маяковский лежал в голубой рубашке, там, рядом, на цветной оттоманке, около мексиканского платка.

Брики за границей. Им послали телеграмму.

Врач, производивший вскрытие, говорит:

– Посмотрите, какой большой мозг, какие извилины! Насколько он интереснее мозга знаменитого профессора В. Ф.! Очевидно, форма мозга еще не решает.

Он лежал в Союзе писателей. Гроб мал, видны крепко подкованные ботинки,

Нa улице весна, и небо как Жуковский.

Он не собирался умирать. Дома стояло еще несколько пар крепких ботинок с железом.

Над гробом наклонной черной стеной экран. У гроба фары автомобилей.

Толпа рекой лилась оттуда, с Красной Пресни, мимо гроба вниз, к Арбату.

Город шел мимо поэта; шли с детьми, подымали детей, говорили: «Вот это Маяковский».

Толпа заполнила улицу Воровского.

Гроб вез Михаил Кольцов. Поехал быстро, оторвался от толпы. Люди, провожающие поэта, потерялись.

Владимир умер, написал письмо «Товарищу Правительству».

Умер, обставив свою смерть, как место катастрофы, сигнальными фонарями, объяснив, как гибнет любовная лодка, как гибнет человек не от несчастной любви, а от того, что он разлюбил.

Итак, окончен перечень болей, бед и обид.

Остался поэт, остались книги.

История принимает прожитую жизнь и необходимую нам любовь.

История принимает слова Маяковского:

1940 г.

Книга опубликована впервые в 1940 году (М., «Советский писатель»). В 1964 году в переделанном виде вошла в состав «Жили-были» (второе издание – 1966 г.).

В. Шкловский был близким другом Маяковского. Писать о нем начал в 1934 году (если не считать ранней короткой статьи 1915 г. о поэме «Облако в штанах»). В «Поэтическом сборнике» 1934 года помещена статья «Сюжет в стихах» – сравнение поэзии Маяковского и Б. Пастернака. К пятилетию со дня смерти поэта Шкловский напечатал статью в «Литературной газете» (1935, 15 апреля). Во второй половине 30-х годов писалась большая книга о Маяковском – в ней слились воспоминания, биография, исследование. Часть ее была опубликована в 1936 году в журнале «Знамя» и затем вошла в «Дневник» («Советский писатель», 1939). И. Сац заметил в обзорной статье, что воспоминания Шкловского написаны «тепло и неожиданно просто»: «В этой статье есть спорные утверждения, но в контексте они заметной роли не играют, потому и останавливаться на них не стоит. Видно, Маяковский настолько дорог Шкловскому, что, говоря о нем, он оставил в стороне обычные свои парадоксы. Будем ему за это благодарны» (И. Сац. Литературная критика в журнале «Знамя». – «Литературный критик», 1936, № 12, с. 166–167).

Когда книга была опубликована полностью, она вызвала большой интерес и острую полемику.

Наиболее глубокий отзыв содержится в письме В. Вишневского, отправленном автору 29 марта 1940 года. Именно это суждение прежде всего учитывал Шкловский, когда много лет спустя создавал новый вариант. «Книгу твою о Маяковском прочел, – писал Вишневский. – Она настоящая, грустная, местами бесконечно грустная, вся насквозь субъективная, местами обозленная, мстительная… Ты твердишь о ветре, но в книге у тебя как-то тихо, в ней штиль печальных воспоминаний… Мало солнца, мало или вовсе нет оптимизма, который ты вместе со всеми довольно долго искал и ищешь. Мало пространства, динамизма». Вишневский подчеркивал общественную роль поэзии Маяковского – «на огромных пространствах мира, в битвах, в спорах с Саваофом, Вильсоном, Антантой, в неистовых признаниях, кроме ругани» (В. Вишневский. Собр. соч. в 5-ти томах, т. 6, дополнительный. М., 1961, с. 516–517).