– Максимилиана? – улыбнулся Дюзов.

– А? – не понял Егорыч.

– Зачем Максимилиана под короля класть?

– Не, не его класть. Он же не мадмузель, чтоб его под короля. Метеорит класть. Во время коронации в Вестенмин… вестернмен… тьфу… Вестминтверском аббатстве, под стул короля. Ну, заместо этого, скунтского камня, который шотландцы спёрли у англичан, когда независимость у них, этого, ф-фьють. А без скунтского камня английский король как бы и не король вовсе, а сыр адыгейский. А Энси… Энсившейм по весу подошёл. Ну и там, небесно-божественное, то да сё, вот и спёрли.

– Плохо это, – объявил Максим. – Неправильно.

– За правду? – схватился за бутылку Егорыч.

– За закон, – уточнил Максим. – Начисляй. – И доел половинку огурца.

– Весь-то зачем… – нахмурился Егорыч.

– Сейчас макарохи замешаем, – напомнил Максим. – Можешь ещё за корнишонами-мутантами сгонять?

– Нет у меня больше, не мои были.

– Как не твои? А чьи?

– Рамзеса из третьего.

– Кого?

– Да таджика одного, с метлой тут бродит, в третьем подъезде живёт. Этого! Если за закусью надо метнуться, так и скажи, я мигом. Одними макаронами сыт не будешь…

Максим посмотрел на наполненную чашку.

– Сам схожу. Всё равно холодильник пора затарить.

– Ну, тогда за этику межвидовых сношений, чистоту нации и чтобы всех видистов поганой метлой, как негров в семнадцатом!

Максим выпил и подумал, какая, всё же, каша варится в голове Егорыча, этого несчастного, побитого жизнью человека. Взглянул на собутыльника с неожиданным состраданием – тёмное лицо, красноречиво говорящее о проблемах с печенью, нынешних или грядущих, впалые глаза, пористо-красные нос и щёки, как вяленная на солнце цедра. Сосед заливался так, будто имел в заначке второе, здоровое тело. Или наоборот – поставил на себе крест.

Они выпили по пятой, и Максим засобирался в магазин. Подошёл к окну, посмотрел на двор. Чисто, светло и сухо. Надел форменные ботинки, достал из кошелька пару тысяч и вышел за дверь, оставив Егорыча скучать перед пустой сковородкой, под печальной закорючкой пересохшего фикуса. "Пускай лучше сидит". Максим не хотел появляться на улице в компании соседа.

В лифте он вспомнил про свой "Форд". Во дворе автомобиля, скорей всего, не окажется, придётся трясти администрацию "Склифа" – Максим зажмурился и закрыл глаза ладонью. Очередной геморрой. Только этой возни сейчас и не хватало. Дурацкое лето будто и не кончалось, зима просвистела мимо, пулей, пустым воспоминанием, теперь жди…

Во дворе он вдохнул густой полуденный воздух, после душного лифта показавшийся свежим. Пока Максим торчал в реабилитационном центре, снег выпал и растаял, снова выпал и снова растаял – никаких лыж, никаких спусков. Май растекался по земле огненной патокой.

Максим осмотрелся. "Возле какого подъезда магазин?" Мир, прежде понятный и цельный, состоял теперь из осколков, а сам Максим, блуждая в чёрном пространстве между ними, стал похож на лису, пересекающую бурную речку по несущимся вниз льдинам. Встать бы, замереть, приспособиться, но осколок мал и неустойчив, равновесие превращается в тяжёлую работу. Приходится искать другой, клеить к тому, что под ногами, в надежде, что льдины не разойдутся и не сбросят в смолу болезненного беспамятства.

Максим решил довериться интуиции, если угодно, инстинктам, и пошёл налево. Через несколько метров, между подъездами, показалась вывеска. Напротив был припаркован серебристый "Ниссан" с наклейкой "Усервис" на багажнике. Максим открыл дверь мини-маркета и оказался в тамбуре, где кряхтел автомат с газировкой и подмигивал экран терминала оплаты коммунальных счетов. Неожиданно кольнуло какое-то воспоминание: машина у входа… где-то он её видел… таких много, но именно эта…

Максим развернулся, чтобы выйти, но наскочил на девушку, которая зашла следом за ним.

– Извините, – тихо сказал Максим.

Девушка отошла в сторону и испугано покосилась. Максим толкнул дверь и обернулся. Особа в бежевой кофточке тоже показалась знакомой – ещё один осколок раненой памяти. Совсем мелкий, ускользающий, но почему-то очень болезненный. В тёмных глазах девушки мелькнула странная недосказанность, похожая на сочувствие или жалость.

Он отвернулся, бегло осмотрел двор, но машина его уже не волновала. Девушка – он точно видел её прежде, до покушения. Вот только где?

Зайдя в магазин, он сделал вид, что ищет моющее средство, такое экзотическое, что поиск затронул все без исключения отделы. В небольшом и достаточно тесном магазине большую часть пространства занимала выпивка и богатый ассортимент холостяцкой еды, выведенный на основе многолетнего опыта дворовой торговли: разварные макароны, супы в пол-литровых брикетах, консервированные и фасованные салаты в круглых пластиковых контейнерах и горы чипсов до потолка, по масштабу сравнимые только с заиндевевшими вершинами холодильников с пивом. Девушки нигде не было. Зато в отделе полуфабрикатов нашлась ещё одна касса и второй выход из магазина, на другую сторону дома. Он вёл к автобусной остановке.