Шрифт:
Словно в тумане Максим сунул ПМ в кобуру. Эксперт толкал его к машине.
– Звони Валентиновичу, пока прокурор и наркология не прикатили… "продуют" тебя, промилле не оберёшься… жвачки на, жуй!
Шёл снег. Белый. Привычный.
Изо рта вырывался пар. Молчаливый. Безвкусный.
"Карусель" скрипнула и остановилась. Что-то неуловимое остановилось вместе с ней – сломалось.
Максим прислонился к холодному кузову "уазика", сполз на корточки и положил лицо в онемевшие ладони.
Он видел последствия этого дня, этого сна. Пулю в позвоночнике парня, которого он подстрелил вместе с грабителем. Три или четыре операции, не принесших улучшения. Инвалидное кресло, неудобные пандусы, ухабы и дорожные дыры.
Искалеченную им жизнь.
Никто из родственников не угрожал, не обвинял его впоследствии. Максим не был наказан даже этим.
Отмазали свои. Прикрыли. Очистили кровь.
"Не думай об этом…"
У него почти получилось, почти…
В течение нескольких месяцев после стрельбы на заправке Максим не мог найти себе места. Два выстрела имели разный вес.
Убийство сумасшедшего (грабитель оказался "со справкой"), застрелившего пару пенсионеров, потому что те задерживали очередь, и только потом позарившегося на кассу, – было практически невесомым. Максим первый раз убил человека, но абсолютно не терзался этим.
Случайная пуля, сделавшая парня (студент из Ярославля, в Москве гостил у тёти) увечным, – пудовая гиря. Максим похитил у человека ноги, перекроил судьбу. Потому что был пьян. Потому что хотел остановить "карусель". Потому что хотел спасти и, возможно, спас. Потому что у него не было другого прошлого и второго шанса.
Поначалу он звонил калеке (правда, не всегда до конца выдерживая пощёчины гудков) и говорил с ним. Рассказывал обо всём, просил прощения, слушал лишённый упрёка голос. Последнее было самым трудным. Всегда без упрёка. Купленный выстрелом приятель, которого тоже потеряешь в пучине дней, как и дворовых друзей…
А потом в его жизни появилась Аня, и многое переменилось.
5
Время. Много времени.
Мимо текли тысячелетия, он дрейфовал в их нескончаемом потоке, ожидая своего часа, совершенно не заботясь о потраченном времени. Он был посланием без срока давности, он был несущественной надеждой, он был метеоритом, который откололся от Марса миллиарды лет назад, спустя вечность оказался в космосе и, прожив другую вечность, упал на Землю.
Он был чем-то гораздо более опасным и разрушительным. Астероидом Шивой, в котором не осталось ни капли статичности и милости, как в одноимённом индуистском божестве, изначально олицетворяющем ленивое космическое сознание, неподвижное мужское начало Вселенной. Он был Шивой из более поздних мифологических мировоззрений – разрушительным началом Вселенной, членом верховной триады наряду с Вишну и Брахмой.
Он был Гангой – небесной рекой, грозившей разрушить течением Землю.
Оружием Шивы: Гадой – булавой-жезлом.
Боевым топором Парашу.
Кхатвангой – дубиной, которую венчает череп.
Железными зубьями дубины Паригха.
И он падал.
И он ударил.
В беззащитную твердь, покрытую мембраной Индийского океана. Взорвался, но продолжил жить в кипящем камне гигантского кратера, уходящего в глубину на десятки километров. В несущихся по склонам воронки водопадах, в зыбких колоннах пара. Он выплеснулся на сушу трёхсотметровыми волнами. Он стал пеплом, задёрнутыми на небе чёрными, непроницаемыми занавесками. Извержениями. Лавой. Кислотными дождями.
Он был дымящимся дулом. Палицей бога. Слепым гневом мертвеца, который Земля помнила миллионы лет.
Второе солнце затмило свет привычного светила. Разбрасывая в стороны комья чёрного дыма, оно стремительно прокладывало в небосводе ослепительную борону, чтобы с пушечной канонадой рухнуть за горизонт. Гигантский столб огня был виден за сотни километров, а чудовищный грохот прокатился ещё дальше, как игральные кости, брошенные по планете жутким взрывом. По планете, на которой скоро не останется игроков.
Максим видел последствия десятками глаз, с разных мест, как вездесущий оператор упавшей бездны. На нём тлела одежда, мимо летели, точно игрушечные стрелы, деревья. Он умирал за доли секунды, не успев понять, что произошло, и тут же возрождался в другой точке – в остановленном кондуктором поезде, в эпицентре безумия, где отекает металл, в…
Взрывная волна выкорчевала леса и молола в труху дома. Раскалённые осколки срезали фонарные столбы и разжигали пожарища. Землю скрутила страшная судорога, на её раны пролилась кислота, а потом наступила ночь – ледяная, долгая, страшная.