— Вот, милая, утречком встану, таблеточку-крошеньку изжую, глядишь, и в поле на работу дошла. Таблетку изжевала, глядишь, поработала.

— Подкрепляйся, подкрепляйся, — сказал Енька. — Вон Калине таблетку удружи: дух, говорит, захватывает, тяжко ей.

— У нее, парень, дух-то захватывает, да не тот. Из нее, парень, дух клюкой вышибать надоть.

И старуха зашагала за Енькой.

И так до приближения сумерек Енька ходил под жарким солнцем с плугом, а за ним ходили то старуха Епифаньева, то Санька, то Калина — с ведрами.

Первая отсеялась Епифаньева. Проглотила таблетку и, подкрепленная, отправилась в деревню. Кошка бежала за ней следом. Потом отсеялась Санька. Она тоже взяла ведро на руку и заторопилась в деревню, без таблетки. Выпало дохаживать борозду за Енькой Калине.

Енька пошел последней пустой бороздой. Калина разогнулась, поставила ведро на землю вверх дном и села на него, как садятся верхом на коня.

— Посидим да дух переведем, — сказала Калина.

Енька сел рядом, на землю.

— Чего смотришь? — спросила Калина.

— В землю, что ли, ты растешь? — сказал Енька.

— Я — в землю, а ты — из земли. Кто куда быстрее вымашет, — засмеялась Калина.

Она посидела, пораскачивалась, поднялась, по-мужски сквозь зубы сплюнула и сказала:

— Пошли. Чего сидеть? Ни плетня, ни рубахи не высидишь.

Солнце садилось. В воздухе сильно запахло землей, кто-то грел поля изнутри, и пашни бродили, как тесто.

— Зайди, дело есть, — сказала Калина в деревне.

Енька зашел в ограду.

— Ушат у меня в колодец упал, — сказала Калина. — Вода-то хоть и не питьевая, а ушата жалко. Лезть сама боюсь: баба — она баба и есть.

Енька наклонил журавль и хотел спуститься в бадье.

— Улетишь, — сказала Калина. — Гнилое все: журавль, как косточка, переломится. Заест меня тогда Мария, скажет — сына ухайдакала. Деревня без мужика останется.

Калина принесла из дома веревку и намотала один конец на край колодезного сруба. Другим концом Енька обмотал двойной петлей ноги. Калина ухватилась за веревку и потихоньку стала отпускать Еньку в колодец.

— Не повредись, девки любить не будут, — сказала Калина сверху, и Енька понял, что она улыбнулась.

Пахнуло холодом. Внизу кто-то прыгнул, гулко как в корыто.

Енька засветил спичку. Ушат плавал в воде. В ушате сидела лягушка. При свете спички глаза ее горели будто две иголки. Енька вытряхнул из ушата лягушку. Он надел ушат на голову и крикнул:

— Тяни!

— Чего ты там? Не утонул ли? — спросила Калина.

— А чего?

— Не слышно, будто рот зажеван.

— В ушате я, — сказал Енька и полез вверх. А Калина тянула.

Енька добрался до края сруба. Калина захохотала, постучала пальцами по дну опрокинутого ушата и спросила:

— Ить ты? Кто там? Кто упрятался?

— Я, — сказал Енька.

— А кто ты?

— Черт водяной.

— Если черт, пущу. Лезь прямо в избу.

Она сняла с Еньки ушат, помогла развязать затянувшуюся вокруг ног петлю и усмехнулась:

— Не повредился?

— Жив и невредим, — сказал Енька.

— Посмотрим, посмотрим, — поглядывала в сумерках Калина. — В избе-то все выясним.

— С тебя причитается, — ухмыльнулся Енька, — Магарыч Магарычевич.

— Пойдем, самогонки налью, — сказала Калина, сматывая веревку на локоть. — За работу и приплата.

Она засветила на столе лампу, ушла на кухню и с шумом отворила крышку в подполье.

— Погорюй пока, потом повеселеешь.

Калина вернулась, неся большую бутыль, заткнутую газетой.

Енька сидел на лавке, положив руки на стол и глядя на Калину. Калина резала сало, глубокое, белое. Из глубины надреза сало мгновенно розовело и покрывалось потом. При свете лампы белое лицо Калины тоже порозовело, задышало теплом.

Налила Калина два больших стакана, села напротив, поставила локти на стол.

— Ну как, Ень, выпьем?

— Не захмелеть бы мне.

— С чего это? — притворно озаботилась Калина. — А то смотри, запьянеешь — зашумишь.

Калина подняла стакан, облизнулась и стала пить, сложив губы лодочкой. Енька выпил одним духом, Заел. Сало, твердое как сахар, во рту не таяло. Енька прожевал и осмотрелся. В голову пошел жар, и Калина отодвинулась далеко, будто сидела на другом краю поля.

— Ну как? — спросила Калина оттуда, из-за поля.

— Все правильно, — сказал Енька уверенно.