— Не беспокойся: не забуду ни того, ни другого.

Тем временем старуха развязала сверток. В нем были широкий плащ и шляпа.

— Только шпагу оставьте, — сказала она. — Шпага вас выдаст.

Монклар послушался, надел шляпу и завернулся в плащ.

— Пойдемте, — сказала Джипси, когда все было готово.

Они поднялись по лестнице.

Цыганка заперла дверь на два оборота, положила ключ в карман и вышла в переулок Спасителя.

В конце переулка она остановилась и сказала:

— Ступайте, монсеньор.

— А ты?

— А что я? Вернусь домой да и всё.

— Они же узнают, что ты меня выпустила!

— Может, узнают.

— Тогда тебя убьют. Пошли со мной — я сделаю так, чтобы ты жила лучше, чем раньше.

— Мне уже лучше не жить, — возразила она.

— У тебя так много горя в жизни?

— Больше и быть не может у человека.

— Чудная ты! — прошептал великий прево. — Не ты ли говорила со мной как-то раз, когда я ехал верхом близ улицы Сен-Дени?

— Верно, монсеньор, я.

— Ты мне тогда сказала, что Лантене тебе надобен.

— Сказала. Он мне и теперь надобен.

— А ты меня спасаешь — стало быть, знаешь, как я поступлю.

— Нет, монсеньор, не знаю.

— Ведь когда-нибудь все-таки Лантене попадет ко мне в руки.

— Может быть, монсеньор. Ну и что?

— Как «что»? Я велю его колесовать заживо. Он-то меня не пощадил бы — ты сама мне сейчас сказала.

— Сказала, монсеньор, потому что правда.

— Так Лантене тебе надобен, а ты отпускаешь человека, который его колесует?

— Что ж, монсеньор, по-разному в людях нуждаются, разве не так?

Великий прево немного помолчал.

— А что случилось с Трико? — спросил он.

— Нет его больше. Наши люди его убили, потому что он был предателем.

— А кто же им это сказал?

— Лантене.

— Ты не лжешь?

Цыганка насторожилась. Неужели Монклар ее раскусил?

— Зачем мне лгать? — ответила она, как всегда, спокойно.

— Откуда я знаю? Может, у тебя злоба на этого Лантене.

— Нет у меня на него злобы. Он мне никто. А и была бы злоба, я бы до лжи не унизилась. Если я хочу с кем расправиться, расправляюсь сама. И тогда я, монсеньор, бью наверняка, могу поклясться.

— Это так! — сказал Монклар, содрогнувшись.

Он еще немного помолчал и продолжил:

— Чего ты хочешь за мое освобождение?

— Ничего мне не нужно, монсеньор. Я вас только потому отпустила, что у всех у нас были бы большие неприятности, если бы наши люди вас убили.

— Что ж! Тогда прощай.

— До свидания, монсеньор.

Она еще с минуту смотрела ему вслед. Великий прево шел таким спокойным шагом, как будто минуту назад ему не грозила страшная опасность.

Затем старая цыганка вернулась во Двор чудес. Она подошла к костру и спокойно вступила в круг воров, обсуждавших участь Монклара. Джипси окружало некое суеверное почтение.

Полагали, что она водится с какими-то бесами, а кроме того, известно было: она, как в открытой книге, читает по звездам, «что времена во тьме скрывают под покровом», говоря пышным слогом Лафонтена. Не один вор, готовый без страха встретить виселицу, взойти, если надо, на эшафот с бравой усмешкой на устах, столкнувшись глухой ночью с Джипси, вздрагивал и хватался за какой-нибудь амулет против злой доли.

Поэтому когда она вступила в круг старшин и подняла тощие руки, призывая к молчанию, все тотчас и замолчали.

— Вы, братья, — сказала Джипси, — сейчас советуетесь насчет великого прево…

— Верно! Подай и ты свой голос!

— Мой голос теперь ни к чему. И все ваши голоса ни к чему. Нет больше великого прево во Дворе чудес. Он бежал.

Раздался страшный вопль ярости и гнева. Несколько воров кинулось к подвалу, где держали Монклара. Через минуту они вернулись и сообщили, что Джипси сказала правду.

— Не ломайте голову, как это случилось, — сказала цыганка. — Это я отворила дверь и вывела его из королевства Египетского.

Изумленный крик встретил эти слова. Джипси поспешно продолжала:

— Я отпустила его и всех нас спасла. Духи открыли мне, что если великий прево погибнет, нас перебьют. Но если я неправа — накажите меня как знаете. И если наказанием будет смерть — умру, зная, что спасла братьев.

Никто не подал голоса за наказание цыганки. Она спокойно ушла домой.

Но по дороге ее догнал запыхавшийся Лантене.

— Зачем вы спасли этого человека? — спросил он.

— Ты же сам только что на совете разве не говорил, что Монклара надобно отпустить? Я думала, что порадую тебя.