— Ну да… Этот веревку вполне заслужил.

— Ты гляди! Что же он натворил?

— Это один из тех чертей, что напали на стражу монсеньора великого прево. Прямо зверь!

— А как его звать, извини за любопытство?

— Ничего страшного, — сказал подручный и допил кружку. — Звать его Лантене.

— Лантене! — воскликнул Фанфар и стукнул кулаком по столу.

— Ну да. А что тут такого? — ответил подручный.

Фанфар уже открыл рот, но Кокардэр наступил ему на ногу и поспешно вмешался:

— Не обращай внимания, товарищ. Однажды приятелю пришлось столкнуться с этим разбойником, с этим… как бишь его?

— Лантене.

— Ну да, с Лантене. И тот моего друга крепко-таки поколотил. Вот он и обрадовался, понятное дело, что злодея наконец повесят. Еще сладенького?

— Ну, тогда, — рассмеялся подручный, протягивая кружку, — я ради вас обещаю этого типа оприходовать по первому разряду.

— Это как? — спросил Кокардэр и побледнел.

— А очень просто: когда осужденный к нам поступает с особой рекомендацией… понимаете?

— Да, да, говори дальше…

— Мы делаем так, чтобы он подольше помучился.

— Ну да? — воскликнул вор, весь покрываясь испариной. — А как вы это делаете?

— Маленькие хитрости… Вы знаете: как только человек повиснет, мы прыгаем и хватаем его за ноги. Потянем, шейные позвонки переломаем — и все. Так вот, — продолжал подручный, — если дернуть не резко, а тянуть потихоньку — тогда, сами понимаете, повешенный и умирать будет потихоньку. Можно на несколько минут растянуть.

— Ужас! — прошептал Кокардэр, хотя никогда за собой не замечал, чтобы нервы у него были слабые.

— Что вы сказали?

— Забавно получается, говорю…

— А что ж, работа такая. Развлекаемся как можем.

— Так Лантене, говоришь, повесят завтра утром?

— В семь утра. Если есть охота — приходите, повеселитесь немного.

— Как не прийти! А в какую тюрьму посадили этого злодея?

— Вот чего не знаю, того не знаю. Завтра утром его привезут — больше нам ничего не сказали.

Кокардэр, совсем подавленный, молчал, а подручный палача от вина развеселился и продолжал болтать:

— А знаете, не вы одни завтра порадуетесь. Этого разбойника хозяину совсем особо рекомендовали.

— Хозяину?

— Ага, присяжному палачу. Он получил особые распоряжения не только от великого прево, а еще кой от кого поважнее.

— Кто же может быть важней великого прево, кроме короля?

— Э, — сказал подручный, у которого язык начал уже заплетаться, — вот и видно, что вы того не знаете, что мы… кто в Париже всех страшнее… Король — это король, ничего не скажешь… Но для нас великий прево больше короля… а есть кое-кто еще и побольше великого прево…

— Не может быть!

— Если бы вы сами, как мы с хозяином, видели, как сам граф де Монклар дрожал перед этим монахом, вы бы так не говорили!

— Так это монах?

— Монах… а как его зовут, — продолжал подручный, беспокойно озираясь, — я вам не скажу, и не просите! Уж лучше пусть все черти адовы цепанут меня за подштанники, чем этот монах на меня прогневается!

Тут подручный палача, словно охваченный неодолимым ужасом, разом допил свою кружку и распрощался с ворами. Вскоре Кокардэр с Фанфаром тоже вышли.

— Что ты на это все скажешь? — спросил Кокардэр.

Фанфар покачал головой:

— Скажу — пропал наш бедняга Лантене.

— Была бы у нас хоть неделя! А то завтра, да еще поутру!

И Кокардэр ускорил шаг, как будто надежда вела его в неизвестном направлении.

Но во Дворе чудес его ждала и радость: одна потаскушка сказала ему, что Манфред ранен в руку, а ухаживает за ним полоумная Маржантина.

— Хотя бы он живой!

Друзья побежали к Маржантине, где и встретили Манфреда, как мы уже рассказали.

Вокруг Малого Шатле прежде был лабиринт улочек, переплетавшихся и расходившихся, а вместе напоминавших плотную паутину, посредине которой знаменитая тюрьма казалась чудовищным пауком.

Одна из этих улочек неизвестно почему называлась Кошачьим переулком. Не было переулка мрачнее, темнее, пустыннее. Прохожий, забредавший туда, невольно ускорял шаг от невнятного ужаса, а еще быстрее он начинал шагать против дома, стоявшего в середине.

Этот дом, куда, как, может быть, помнят наши читатели заходил однажды преподобный Игнасио Лойола, охранялся прочной, целиком окованной железом дверью с маленьким окошечком посередине, забранным толстой решеткой. Там-то и жил присяжный палач города Парижа — лицо приметное. Он подчинялся непосредственно великому прево и начальствовал над маленькой армией из двух десятков учеников, подручных и рабочих.