— Вы хотите уплатить? — спросил Генри.

И тот стал ругаться.

Он ругался громко, на всю контору. В соседней комнатке все стихло, Сид, истый джентльмен, сразу перестал диктовать. Конечно же, все трое прислушиваются, и Генри почувствовал себя еще более неловко от такой ужасной ругани.

— Пожалуйста, сюда,— сказал он, провел посетителя к себе и закрыл дверь.

И посетитель пошел выкладывать ему все подряд, хоть Генри и повторял ему снова и снова — пожалуйста, не надо так выражаться, это неприлично, девушкам в соседней комнате слышно.

Он из кожи вон лез, объяснял Уоткинс, выплачивал по нескольку монет, когда только удавалось выкроить хоть парочку. Черт подери, что еще человек может? А теперь ему присылают эту гнусную бумажонку!

Ну, видите ли, сказал Генри, в таких делах мы просто обязаны выполнять поручения наших клиентов. Подождите минутку, сказал он и стал перебирать бумаги в поисках нужного документа. Да, сказал он, вы, очевидно, оставили без внимания мое письмо с предупреждением, что вам будет вчинен иск.

Тьфу, пропасть, сказал Уоткинс, больно мудрено ты разговариваешь, приятель.

И Генри сказал — прошу прощения. Разрешите мне объяснить все по порядку, и можно будет обратиться к фирме Хантера за новыми распоряжениями.

Ну уж нет, этого он не желает, заявил Уоткинс. У него жена и полдюжины ребят, всех прокорми, да еще жена два месяца пролежала в больнице. Тут он увидел, какое у Генри стало лицо, и сказал — ладно, ваша братия, верно, дополна наслушалась басен про хворых жен да про кучу ребятни. Так вот, приятель, я тебе выложу чистую правду, только это между нами, ясно?

Около года назад он попал в переплет, сказал Уоткинс, и это его здорово подкосило. Он тогда работал возчиком, развозил молоко, и с деньгами было туго. Ну, и он сам не знает, как оно получилось… ему всегда разрешалось несколько монет оставить при себе, чтоб было чем дать сдачу, а иной раз среди дня случалось дома прилечь передохнуть, и кто-то из детишек, видно, добрался до сумки с деньгами, нашел себе игрушку. Коротко говоря, его уволили и засудили, и всего-то дали полгода условно, да вот беда, пропечатали о нем в газете. И он никак не мог найти другую работу. А пока он был без работы, жена и задолжала в магазине. Что ж ей еще оставалось, детишки бы вовсе изголодались, они и раньше-то жили впроголодь. Ну а сейчас он нанялся в одну пекарню, развозит хлеб, но, если сызнова потянут в суд, ему совсем лихо придется. И что жена хворала — это тоже чистая правда, не угоди она в больницу, он бы уже почти расплатился с долгом.

Генри откачнулся на стуле так, что передние ножки оторвались от пола, и сказал — понимаю. А потом подался вперед, с треском опустив стул на все четыре ножки, и спросил — сколько вы можете выплачивать каждую неделю, но только аккуратно?

Ну, много-то он не сможет. Но он ведь сказал, что все время старается, из кожи вон лезет. Так оно и есть. По соседству пустует клочок земли, он ее вскопал, всю зиму каждую свободную минутку там надрывался и растил раннюю картошку. Чтобы, значит, выручить деньжат и выплатить весь долг разом.

И Генри сказал, это обнадеживает, а когда Уоткинс рассчитывает получить за картошку деньги?

Тьфу ты, пропасть! — сказал Уоткинс и опять пошел ругаться на чем свет стоит. Вашей бражке хорошо, сидите в теплом местечке, хоть бы когда-никогда нос наружу высунули. Или, может, не знаешь, приятель, какие нынче шли дожди? Может, мне это в страшном сне привиделось? Только больно мокрый был сон.

Он надеялся, ростки взойдут, когда морозы кончатся, и с этим, правда, повезло, но, когда уж его участок зазеленел, тут и зарядили что ни день дожди. И на картошку напала чертова хвороба, а тут субботний ливень, а назавтра жарища, и теперь, считай, весь урожай псу под хвост. Если хотите знать, этим летом наверняка и заправские фермеры прогорят. Хотел бы он знать, как бы Генри на его месте выкрутился? Ваша бражка, кто круглый год штаны просиживает, так ли, эдак ли, а извернется, всегда будет сыта, а вот кто спину гнет и жратву растит, тем не хватает. Не худо бы для разнообразия, чтоб оно получилось наоборот, как по-вашему? Вот он, Уоткинс, совсем бы не прочь посидеть в тепле, и чтоб лодыри, которые только и знают целыми днями штаны просиживать, на него бы поработали.

Но, разумеется, это не имело никакого отношения к иску, который составил Генри, Уоткинс только зря тратил время. И потом, он должен бы понимать — если хочешь получить отсрочку для уплаты долга, не годится так разговаривать. И Генри сказал, что, право, не видит оснований обсуждать этот вопрос и, к сожалению, больше не располагает временем. Но он свяжется с фирмой Хантер и в следующий раз сообщит Уоткинсу, согласны ли те в какой-то мере пойти ему навстречу. Пока он ничего больше не может сказать, но завтра, безусловно, сумеет что-то к этому добавить.

Ладно, сказал Уоткинс, у него тоже нет больше времени, он оставил лошадь у дверей, и куча народу ждет, когда он им привезет хлеб.

Но все равно спасибо, приятель, сказал он и вынудил Генри обменяться с ним рукопожатием, и еще сказал — он так считает, Генри славный малый, хотя вообще-то он вовсе не любитель законников.

Избавясь от него, Генри подумал, пожалуй, стоит узнать, как отнесутся к этому Хантеры. Повернулся на стуле, взял телефонную трубку. И пока ждал, чтобы его соединили с бухгалтером, услыхал шаги шефа на лестнице, а потом его голос за дверью. Дверь отворилась, шеф сказал — Он говорит по телефону, но вы входите,— и в эту самую минуту в трубке отозвались. Он стоял лицом к стене и, лишь когда закончил разговор, увидел тех двоих, что вошли в комнату и уселись за его стол, по другую сторону. Один был ему незнаком, но другого он нередко встречал в суде, это был сыщик.