Хотя незачем ничего говорить. Он встанет и уйдет задолго до того, как просыпается отец, и дома никто ничего не узнает. Может быть, он даже сумеет вернуться так, что никто не увидит, а после сделает вид, будто только что проснулся.

С вечера мать по обыкновению рано отослала его в постель, и, чтобы наверняка не проспать, он не спустил штору, конечно, солнечный свет его разбудит. Но очень долго не удавалось уснуть, а потом он опять и опять просыпался, хотя было еще совсем темно. И все время снились сны, вернее каждый раз, как он засыпал, ему виделся один и тот же сон. Все тот же давно знакомый сон, слишком часто снился и уже постыл и надоел. Нескончаемо долгий сон, от него всегда ужасно устаешь. Хотя как будто ничего особенного не снится, только шагаешь без счета милю за милей по сухому песку, а за плечами что-то вроде тяжеленной скатки. Тяжесть невозможная, еле-еле передвигаешь ноги. И это длится часами, тяжесть все непосильнее, чувство такое — вот-вот упадешь, и все же как-то ухитряешься переставлять ноги. И словно бы за эти долгие часы не продвинулся ни на шаг. Но все равно идешь, нога тонет, грузнет в песке, насилу вытягиваешь ее, переставляешь, и кажется, уже насквозь промок от пота, трещит каждая косточка, рвется каждая мышца, и все тело жжет как огнем.

И когда он проснулся, в лицо ему било солнце.

Поздновато, понял он, слышно, в кухне отец уже разводит огонь. Придется выждать, пока он выйдет в сад. И не надо было сговариваться с Питером насчет тенниса, кажется, так устал, что и с кровати встать нет сил, а не то что гоняться по корту за мячом.

Отец успел выгрести золу из печи, сходить во двор за щепками и, наверно, уже растопил плиту, слышно, как занялось и потрескивает дерево. Опять вышел с угольным ведерком, сейчас подбавит в огонь угля и пойдет задать корму курам.

Значит, надо скорей встать и, улучив минуту, улизнуть. Но Генри отвернулся к стене и закрыл глаза.

И снова его разбудил только знакомый звук: тетя Клара у себя подняла штору.

И пришлось сесть, потому что теперь вся подушка на солнце, голову напекло и уже невозможно терпеть. А когда сел, увидел за окном сад и в саду отца. Отец сидел на корточках, но ничего не делал. Просто сидел, почти скрытый кустом крыжовника, сидел совсем тихо и из-за куста смотрел в сторону дома.

И слышно было, как тетя Клара у себя шлепает босиком и одевается. А потом хлопнула ее дверь, и слышно стало, как она ходит по кухне.

И вдруг отец поднялся и пошел в глубь сада.

И Генри опять тихонько лег и укрылся с головой.

Позже, когда мама позвала и велела скорей вставать, он сказал, что у него нет сил встать и завтракать он не хочет.

Он лежал на покатом берегу, уткнувшись лицом в траву, нагишом под лучами солнца.

Отец с матерью всегда очень сердились, если он попадался им на глаза без рубашки. Отец всегда повторял, что непозволительно купаться без костюма, который закрывает человека от шеи до колен. И мать говорила — ну конечно, непозволительно. И она просто не понимает, как это люди не умеют вести себя прилично.

Он повернулся на спину, приподнялся на локте, ладонью заслонил глаза от солнца. Дальше и ниже, едва в десятке шагов от его ступней, вдоль берега течет река. Поодаль она зеленая, матовая и словно бы плотная, чуть ли не твердая, хотя верхний слой непрестанно скользит мимо. А вблизи вода теряет окраску, становится прозрачной, течение медлит, и поверху, то тут, то там, неуверенно закручиваются крохотные водоворотики. Слева и справа порой самыми кончиками ветвей касается воды плакучая ива, ветви тянет по течению, они резко высвобождаются, отдергиваются и опять опускаются в воду. Берег позади круто уходит вверх, весь в зарослях ежевики, длинные свисающие плети почти скрывают его убежище.

Когда мать спрашивает, как он себя чувствует, он всегда отвечает — ни капельки не лучше. Так безопаснее. А новый доктор сказал — ему полезны солнечные ванны, и усиленное питание, и нужен покой и отдых по меньшей мере на полгода. А в остальном предоставьте его самому себе. Пока он не чувствует себя лучше, ничего с ним не могут поделать.

И он усмехнулся и сказал — бедная мама. Сорвалось ненароком, вообще-то он по обыкновению ничего не собирался говорить вслух, хоть тут и некому услышать.

Никто не полезет сквозь заросли ежевики, а если кто-нибудь пойдет берегом, под ивами, надо думать, слышно будет еще издали. На другом берегу не видно никакого жилья, и, надо думать, едва ли с той стороны его кто-нибудь увидит.

Солнце стало чересчур припекать, и он сел, стряхнул со спины травинки и сучки, потом поднялся. Спереди он весь очень славно загорел, а дома, в спальне, изгибаясь, изворачиваясь перед зеркалом, убедился, что сзади загар еще темнее. Он вскинул руки вверх, присел, выпрямился, еще раз, еще, раз-два, раз-два. Наклон вперед, похлопать ладонями по бедрам, напрячь мышцы, снова расслабить.

Когда была зимняя ярмарка, тетя Клара повела его в балаган, где показывали татуированную женщину. Женщина была в юбке с прорезями, и она выставила огромные толстые ноги в прорези, так что всем видны были картинки на ногах. А потом повернулась спиной, и стали видны картинки по всей спине, такое на ней было платье, почти ничего не закрывало. И она сказала, она будет какому-нибудь почтенному человеку хорошей женой, потому что, если на него нападет бессонница, он может сидеть и разглядывать картинки. Но тетя Клара сказала, это отвратительно, и не стала смотреть. А потом та женщина сказала, если кому из мужчин угодно, пускай потрет ей спину и сам убедится, что картинки не стираются, и тогда тетя Клара за руку потащила Генри из балагана. Но он оглянулся и увидел, как один человек послюнил палец и хотел стереть картинку.