И опять на меня находить начало только через несколько дней, как я отослал письмо. Потому что Терри больше не писал, и хоть он предупреждал, что так может быть, но я не понимал почему. А когда лежал ночью и не спал, тут мне начинало лезть в голову, что, может, он только притворялся, будто мне помогает, а сам ничего и не делал. Я никому про свое дело не рассказывал, но от других про их дела наслушался, и все в одно слово твердили: если подписал, что признаешь что-нибудь, тут тебе и конец. Уж тогда не выпутаешься, говорили. И так были уверены, что им все досконально известно, что меня начал разбирать страх. Лежу по ночам, не сплю и думаю про Терри всякие подлости. Он же меня засадить решил, думаю. Ведь только я один свидетель, как он с Реджем ушел, когда тот свои сто фунтов получил. Стоило мне начать, и я десятки способов придумал, какими он мог у Реджа эти сто фунтов забрать. И говорю себе: он же давно от миссис Клегг съехал, так где же я его отыщу? Вот упекут меня на пять лет, думаю. И сразу меня холодный пот прошибает.

Конечно, думал я так больше по ночам. Днем-то мне чудилось, что просто я заснул, сам того не заметив, и все это мне снилось. Во двор выйду, а сам думаю: все хорошо будет, и сразу на душе легко станет, если, конечно, кто-нибудь не ляпнет такое, от чего меня опять тревога разберет. А они начинали толковать про адвокатов, и каждый своего нахваливал. А у меня адвоката вовсе нет. Закон целиком против меня, а я ничего не делаю — поверил Терри, и конец! И спрашиваю себя, а что Терри-то может один против закона, чего я сам не смог бы? А потом думаю: если я что-нибудь начну, так могу вовсе испортить все, что Терри устроил, о чем он писал! Такое вот чувство меня мучило: куда ни кинь, все клин выходит. И иногда у меня в голове такое кружение начиналось, что я чувствовал — не миновать мне сумасшедшего дома.

В жизни не знал, что время может так тянуться, как в те недели. Некоторые дни до того длинными казались, что я думал, им конца не будет, а ночи — и того хуже. И все-таки вроде бы совсем скоро по утрам начали по нескольку человек в суд увозить. Тут я вроде бы очухался, и мне сразу легче стало. Чувствую, чем бы ни кончилось, разницы для меня никакой. Когда меня спросили, может, я хочу, чтоб меня адвокат защищал — за казенный счет, если у меня нет денег ему заплатить, я все-таки ответил, что мне адвокат не нужен. Просто я уже дошел. Хуже, чем есть, быть не может, думаю, и, если Терри меня надул, пусть так и будет. И все-таки, хоть я себя и убедил, будто мне все равно, как дело ни обернется,— все-таки меня пот прошибал при мысли, что, может быть, сейчас с Терри делается. Пусть, думаю, он и подлец, но он же больной! Я же его сам себе в товарищи выбрал, и нам хорошо вместе было. И чуть подумаю, что ему есть нечего, так меня сразу тревога грызть начинает.

Как только начал фургон по утрам приезжать, все разом переменилось. Одних увезут, а остальные гадают, когда до них самих очередь дойдет, и от этого просто хоть на стенку лезь! Нам, конечно, очень хотелось узнать, что и как, но это не очень получалось. Одних оправдывали, и назад они не возвращались, а те, кого признали виновными, все больше прикидывали, какой срок получат, ну а в такое время расспрашивать человека как-то неловко. А если разбирательство продолжалось, им так скверно было, что они вообще ничего не отвечали.

Ну, пришло утро, когда меня вызвали. Велели побриться и привести себя в приличный вид. И пока я ждал, чтобы меня вывели во двор, так весь просто трясся, но в фургоне еще с двумя ребятами я себя полегче почувствовал. Каждому дали по хлебной горбушке и по фляжке с чаем, чтоб днем перекусить. И мне опять повезло — я рядом с окошком сидел, и очень приятно было смотреть, где мы едем.

Ну, много мы увидеть не успели, потому что фургон подали прямо к дверям и нас сразу заперли в камере, всех троих вместе. А зал суда был прямо наверху — все время подошвы шаркали. Остальных двоих привезли выслушать приговор, и их скоро увели, а я остался один и, чтоб успокоиться, начал расхаживать по камере — жутко грязной, я таких еще не видел. Все стены были разрисованы теми, кто тут ждал, и что ни рисунок — либо человек в петле болтается, либо на спине лежит, а его ножами кромсают. А снизу подпись: «Не давай показаний легашу!» Или: «Это подлюга легаш. Получай!» И всякие слова про легашей, какие вы только знаете.

Ну, скоро одного привели назад, и я так и не узнал, сколько ему дали, только он очень переживал. Сел, зажал голову в ладонях и молчит. Я очень жалел, что он не захотел со мной разговаривать,— очень тяжело было сидеть там и смотреть на него. Мне говорили, что у него есть жена и куча детей. Только терпеть мне пришлось недолго, потому что вернулся второй и вызвали меня. Но я еще к двери не подошел, как первый вскочил и сунул мне лапу.

— Желаю тебе удачи, малыш,— говорит. Вот так вдруг. У меня даже глаза защипало.

Ну, надзиратель повел меня по коридору к узкой лестнице и велел сесть и ждать, а там уже какой-то парень ждал. Провалиться мне — гляжу, а это Тед, ну, тот, который мои деньги на пляже прикарманил.

— Вот черт! — говорю, и мне было показалось, что он хочет притвориться, будто в первый раз меня видит.

— О своих делах не говорить! — сказал надзиратель.

— Ладно,— отвечаю и спросил Теда, как у него дела, хотя, конечно, глупый был вопрос.

— Не очень,— говорит.

— Я вам для вашего же добра советую,— говорит надзиратель.

— Да ладно,— говорю, и сказал Теду, что рад его видеть. Тоже, конечно, глупо вышло, потому что я ничего добавить не успел, как за ним по лестнице спустился еще один надзиратель, и получилось, будто я ехидничаю, что он меня обокрал. А я ничего такого не хотел. Просто увидел знакомого, ну и думал сказать ему по-дружески пару слов.

И пока я ждал там один, то задумался над тем, что сталось с Мэвис, с его девушкой, но тут он сошел вниз, и я ничего не сказал, уж очень у него вид был ошарашенный. Лицо белое как мел. Надзиратель повел его по коридору, и Тед, когда проходил мимо меня, сказал что-то, но вроде он сам с собой разговаривал. А я подумал, почему это я его в тюрьме ни разу не видел, а потом решил, что, наверное, его выпустили под залог, но тут пришла моя очередь подняться по лестнице.