— Плохо отношусь и к революциям, и революционерам.

— И, наверное, этого не скрываете?

— Чего ради я должен скрывать свои взгляды? к царскому режиму, я, кстати, тоже плохо отношусь как и к любому авторитаризму.

— Значит, вы ретроград, знающий действительную цену революции и революционерам. Это уже достаточный повод. Возможно, они решили, что вы можете помешать каким-нибудь их стратегическим или тактическим планам борьбы за приход к власти...

Договорить он не успел. В этот момент Анна Ивановна внесла в кабинет поднос с кофейником и графинчик с ликером. Илья Ильич, не меняя тональности, договорил фразу:

— … Только так можно добиться процветания селян. Реформы в сельском хозяйстве просто жизненно необходимы. Без роспуска крестьянских общин, уничтожения их круговой поруки…

— Опять вы Илья Ильич говорите о политическом! Вам доктор запретил волноваться, — недовольно сказала домоправительница.

— Я Аннушка, не о политике говорю, а о сельском хозяйстве, — тут же начал оправдываться хозяин.

— Все одно, будете волноваться, лучше бы разговаривали о приятном, — назидательно сказала Анна Ивановна и вышла из кабинета.

Хозяин, опять не меняя голоса, продолжил прерванную мысль:

— Я сталкивался с этими людьми, для них тактический успех выше любых истин, и ради своей химеры они готовы на многое. Один человек, которые может как-то помешать движению к цели, для них ничто.

— Но я, собственно, никому не только не мешал, у меня и мысли такой не было. Я в ваше время попал по случайному стечению обстоятельств, ну и хотел еще заодно встретиться с Чеховым…

— Каким Чеховым, писателем?

— Да с Антоном Павловичем Чеховым.

— А он-то вас чем заинтересовал?

— Ну, кроме того, что он классик… Я недавно прочитал его письма… По-моему, он один из умнейших людей и талантливейших писателей России, во всяком случае, среди тех, кто остался в истории.

— Классик? Я о нем слышал, кажется, он откуда-то с юга. Сейчас с успехом идут его пьесы в Художественном театре. К сожалению, я почти не знаком с его творчеством. Однако, то, что вы сказали, любопытно. Надо же, классик! — задумчиво сказал Илья Ильич. — Сейчас Маркс издает его собрание сочинений. Куплю непременно. Вот что значит: «нет пророка в своем отечестве». А что касается ваших дел с революционерами, — вернулся он к старому разговору, — может быть, они относительно вас имеют какую-нибудь информацию, о которой вам неизвестно. Если вы попали к нам из будущего, вполне возможно, что у вас есть товарищи или конкуренты.

Такая мысль, увы, мне в голову не приходила, а напрасно. Если существует какая-то бесовская связь между разными временами и эпохами, то почему было не предположить, что здесь меня пытаются достать из конца восемнадцатого или начала двадцать первого веков? Однако, даже думать о таком было страшно.

Это означало, что я вновь попал в колесо, из которого может быть мало выходов.

— Я слишком недавно попал в ваше время, чтобы на меня успели обратить внимание, — начал я уговаривать самого себя. — Кто бы мог так быстро меня разыскать в бескрайней России?

— Но нашли-то вас в совершенно определенном месте, у ваших родственников, — мягко возразил Илья Ильич. — Вот если бы нам удалось расспросить о причинах такого интереса к вам кого-нибудь из ваших преследователей, это было бы интересно.

— Ну, если они так всесильны и активны, то, боюсь, что такая возможность у меня будет, если, конечно, раньше не ухлопают из-за угла… И вот, что я думаю, нам с Татьяной Кирилловной не стоит оставаться у вас, Анна Ивановна права, зачем вам лишние волнения.

— Увы, без волнений жизнь теряет соль, Не жить же мне как мой полный тезка Илья Ильич Обломов, трутнем, под крылышком у милой Аннушки.

— А мне показалось, что жизнь у вас вполне налаженная и комфортабельная. Если не секрет, почему вы только отставной корнет? Это при вашем-то уме?

— Чины людьми даются… А корнет я потому, что после гимназии поддался романтическому соблазну и несколько лет служил в армии. Вполне объяснимая слабость юного разночинца. Когда чуть повзрослел и поумнел, тотчас же подал в отставку. Тем более, что я, как и Евгений Онегин, «всевышней волею Зевеса наследник всех своих родных», и в финансовом отношении был независим от карьеры.

— Почему же не пошли служить отечеству в статскую службу?

— А я, любезный Василий Тимофеевич, как и вы, не люблю ни самодержавие, ни революционеров. Простите мне еще одну расходную цитату из Грибоедова: «Служить бы рад, прислуживаться тошно». Конечно, можно было бы найти себе применение и в гражданской службе, но я предпочел ей свободную профессию.

Какую именно «свободную профессию» он предпочел, Поспелов не сказал, а я постеснялся спросить.

— Кстати, я достал вам новое платье и документы, — неожиданно переменил тему разговора Илья Ильич. Вы теперь будете студентом университета.