Эх, мужики, мужики, с досадой подумал я, когда же мы перестанем быть свиньями? Ничто нас не меняет, ни смена эпох, ни старость, ни близость к Учителю…

– Маты они тебе не заблевали?

– А должны были? – удивился он.

– Есть красивая традиция: в первую же ночь заблевать гостиничные маты. Во славу литературы и лично товарища Строгова.

Он не улыбнулся.

– О литературе ваши друзья мало говорили, в основном огорчались, что наша водка в сравнении с кефиром здорово проигрывает.

– Ты, кажется, хотел меня о чем-то попросить, – напомнил я. – Еще в гостинице.

Лэн покраснел, он уже раскаивался, что распустил передо мною свой хвост.

– Мне тоже очень жалко Строгова… и я даже хотел, чтобы вы рассказали ему правду про его учеников. Про их культ Плохого Бога. Я объяснил вам, вы – ему. Строгов ведь и сам…

– Что – сам? – спросил я с интересом. – Проштрафился?

– В психологическом гомеостазисе, который он назвал «Новым человеком», не нашлось места такой важной системе, как Бог, – сказал мальчик, с каждым словом возвращая себе уверенность. – Это большая ошибка, ведь Бог не где-то наверху или сбоку, а в голове каждого из нас. Участочек мозга, частичка организма. Никто из вас эту ущербность не замечает, вот и плодите калек, думая, что продолжаете традиции великого писателя.

– Вижу, ты хотел бы поучаствовать в спасении умирающего? – Я усмехнулся. – Выдать Строгову пару добрых слов.

– Сначала хотел, – сознался он.

– С тех пор что-то изменилось?

– Ваши друзья не имеют права, – сказал он со злостью.

– Что?

– Делать человеку больно.

– Это иллюзия, будто Строгову можно сделать больно. Строгов перестал чувствовать боль, в том-то и дело. Вот что, дружище, завтра мы отправимся к Дим-Димычу вместе, и ты повторишь старцу все, что мы тут с тобой нагородили.

Мальчик стал совсем пунцовым и вымучил:

– Спасибо, я подумаю.

Так и дошли до места.

Площадь Звезды называлась теперь площадью Красной Звезды.

Всего одно слово добавили, а как все изменилось. Не было ни беснующихся толп, ни разгоряченных грезогенераторов на крышах, ни сигаретного дыма, стоящего над головами, как туман. Не было никого и ничего, кроме кучки вертолетов с приспущенными лопастями, дремлющими в магическом круге из красного кирпича со вписанной в него звездой. И только где-то неподалеку опять барабанила и горланила Секта Неспящих. Мы вышли со стороны музея Земных культур, известного в Европе своей коллекцией татуировок. Нужный нам дом располагался по другую сторону, прятался в начале одного из лучей-переулков. Вывеска «Семь пещер» не горела, но ее и так было видно. Я рукой остановил Лэна, который навострился было двинуть прямо через площадь.

– Зайдем-ка мы с тыла, – решил я. – А то, боюсь, здесь все простреливается.

Какими-то невообразимыми проулками, подворотнями, арками, тесными двориками, крытыми галереями, проходами вдоль темных каменных изгородей – глухими кривыми окольными тропами меня вновь вывели к свету. Вокруг был исторический центр города. Кварталы, укрывшие нас от возможных соглядатаев, были возведены не просто в прошлом или позапрошлом веке – в ушедшем тысячелетии. Их не так уж много осталось, этих фрагментов Прошлого, стимулирующих воображение человека Будущего. Здесь жили призраки, они бесцеремонно хватали меня за полы плаща… благородные рыцари, почтенные лавочники и презренные грамотеи, разбойники и монахи, бунтовщики и палачи… и стаи крыс, серых злобных крыс в человеческом обличье… и в эпицентре всего этого морока – Он, Homo Fut"urus, скованный своей же мудростью, растерявший божественную силу в борьбе с самим собой, и оттого особенно жалкий… воистину, если Господь хочет наказать за гордыню, он лишает не разума, а спасительной глупости, ибо нет худшей муки, чем все понимать… я справился с секундным помешательством. Призраки, готовые вот-вот материализоваться, обиженно вернулись в свои щели.

«Семь пещер» выходили на площадь углом. Дом был трехэтажным и довольно длинным, с фронтонами, пилонами, угловыми башенками и эркерами с куполами. Высший класс эклектики. Современные раздвижные ворота, вписанные в большой красивый портал, располагались ближе к площади, и они, конечно, были закрыты (ага, значит, внутри есть дворик). В некоторых окнах горел свет – хозяева не спали. Мы вышли к заднему фасаду. Здесь тоже горел свет – в одном-единственном окошке возле двери. Дверь была дубовой, с филенками, венчал ее изящный сандрик на консолях, а еще выше местные мастера установили флюоресцирующее рельефное завершение в виде подсолнечника. Точно такая же эмблема была на заклеенной пачке денег в моем кармане.

– Это штаб-квартира партии Единого Сна, – сказал Лэн вполголоса. – Антикварная фирма находится в том крыле.

Вот так совпадение, подумал я. Мне вдруг остро захотелось нанести кому-нибудь визит. И вообще, очень захотелось кому-нибудь что-нибудь нанести. Впрочем, жить пока тоже хотелось.

– Ну все, малыш, спасибо, – сказал я Лэну. – Иди домой, дальше я сам.

Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Потом он заговорил, словно бы не слышал моих слов:

– В этом здании общий технический этаж. В смысле – подвал. Я думаю, только так и можно попасть из партийной половины в «Семь пещер».

– Не понимаю, о чем ты, – удивился я.

– Раньше здесь были Салоны Хорошего Настроения, – продолжал он. – Со стороны площади – для женщин, с этой стороны – для мужчин. Еще тогда внутри все перегородили, чтобы клиентки с женской половины на мужскую не бегали, а сейчас, я слышал, антиквары заперлись тут, как в крепости. У них же не только магазин. Галерея, реставрационные мастерские, багетная, даже запасники есть…

Похоже, молодой человек умел читать мысли. Мои – точно умел. Или он не мыслей, а книг моих начитался?