Мирону внезапно вспомнилась оборона Одессы. Точнее — последние ее часы, когда Южная армия тогда еще Украины, а не Юго-Западной Федерации, была окружена. Он — не знакомый с тем, что есть фронт, разрывался между жуткой кучей дел. Жег секретные бумаги и пленки — в кабинете воняло. Чертыхался, разыскивая инструкцию по уничтожению дискет. Жутко мешал пистолет, но эта штука была категорически необходима на самый крайний случай.

А дверь кабинета внезапно распахнулась, за ней стоял веселый и злой сержант-связист.

— Чего тут копаетесь? Смерти ждете?

— А ты кто такой?

— А за Вами, капитан!

— Вали на восток, сержант. Мне тут, кажись, задержаться надо.

— Есть!

Мирон тогда успокоился. Потому, что решил, что все. Некуда ему деваться, останется несколько раз выстрелить в дверь, а потом, понятное дело, «безопаснику» в плен сдаваться не след. Жаль, конечно, что так, но приходится.

— Обережно, капитан, выходьте! — Тот же сержант размахивал канистрой.

Мирон почему-то послушался его и вышел в коридор. А сержант лихо сгреб со стола дискеты в кучу на полу, полил это дело бензином и спросил:

— Так все секреты кончились?

— Да. Ты вообще кто таков?

— Так предписание же! От генерал-майора! От Семен Юрьича! За Вами отправился!

— Ну, спасибо. Все, кажись. Давай!

— А идем! Зажигайте!

Изумляясь своему спасению, Павлиныч чиркнул спичкой и выскочил из комнаты. Через пять минут их машина тряслась почему-то в сторону запада.

— Ты меня что, в плен везешь?

— Нет, под землю!

— Тогда ладно, сержант.

Несколько суток они отсиживались под землей, в знаменитых катакомбах — и именно там с удивлением узнали, что война закончилась полной победой. Еще на улицах Одессы можно было встретить "римских гвардейцев", но они были уже безопасны: победители просто забрали у них оружие и отпустили от греха подальше — добираться домой самостоятельно.

Черная шинель, черные брюки, черный галстук… Балис только теперь понял, как парадная флотская форма подходит для похорон. Последний раз он участвовал в этом скорбном ритуале довольно давно, ещё будучи курсантом, да к тому же летом, во время каникул.

А вот у Кристинки это были первые в жизни похороны. И, чувствовалось, что девочка очень переживает. В самолете она почти всё время молчала, погруженная в свои думы. Молчала и Рита, понимая, что ни мужу, ни дочери сейчас не до разговоров. Он вообще не хотел брать супругу в Вильнюс — в начале весны она должна была родить второго ребенка, и авиаперелет ей в таком положении совсем ни к чему. Но она так решительно заявила, что обязательно хочет проводить в последний путь старого адмирала, что Балису пришлось согласиться. Пришлось брать и Кристину — не оставлять же одну в Севастополе, город хоть и не чужой, а всё же родни в нем не было ни у Балиса, ни у Риты.

Зимний Вильнюс встретил Балиса хмурой погодой и не менее хмурыми взглядами земляков в аэропорту. Выяснять отношения с двухметровым офицером оккупационной армии никто особым желанием не горел, однако, провались он сквозь землю, многие окружающие явно бы разразились одобрительными криками.

Впрочем, все изменилось, как только отец заговорил с ним по-литовски. В сознании окружающих он тут же из оккупанта стал своим, надеждой будущей независимой Литвы. Только ему сейчас это было абсолютно безразлично. Балис фиксировал происходящее вокруг помимо воли, профессиональным взглядом офицера-разведчика, который должен замечать каждую мелочь вне зависимости от своего состояния, иначе может неожиданно лишиться жизни. А сосредоточен он был на другом: на усталых и разом постаревших лицах родителей.

— Sveikas, tлve. Sveika, mama. [1]

— Sveikas, sunau… [2]

Он обнялся с отцом, поцеловал мать. Потом родители здоровались с Ритой, целовали внучку… А он все никак не мог поверить, что это — случилось.

— Как же, — выдавил он из себя, наконец. — Как он умер?

— Никто не ожидал, — ответил Валдис Ирмантасович. — После Нового Года отец поехал в Москву по своим делам. Приехал позавчера вечером. Заходил к соседке, ей показалось, что он плохо выглядит. Хотела вызвать скорую — не разрешил, ты же знаешь, он не любил болеть. Утром она всё-таки вызвала врачей, но он был уже мертв. Обширный инфаркт. Даже дверь квартиры за собой не запер, только до дивана сумел дойти…