Это на ходу придуманное пророчество показалось Альберту фон Шрейдеру столь нелепым, что он искренне расхохотался. И даже непроницаемое лицо старика осветилось слабой улыбкой. И впрямь, глупость какая: каменщики Вильно и Парижа объединенные для захвата власти.

— Итак, с тех пор, когда ваши предки принимали решение о дальнейшей судьбе рода, обстоятельства изменились. Может быть, настала пора и вам пересмотреть свою позицию?

— Я стар, — задумчиво ответил Томас. — Мне поздно что-либо менять, скоро я покину этот мир.

— А Айрис? Вы убьете его любовь ради старых обветшалых принципов?

— Это решать не мне… Нас — Хранителей этого рода — двое. В любом случае вам надо ехать в Псков, к княжескому дружиннику Симону Литвину. Архивы у него. У меня — только перстень, а это не доказательство благородного происхождения Айриса: перстень может снять с руки убитого рыцаря любой мародер. Или воры могут выкрасть. А в распоряжении Симона — грамоты за подписями королей, в том числе самого Ричарда Львиное Сердце. Есть также грамота Годфруа Бульона. Думаю, что тевтонский рыцарь не будет против брака его дочери с юношей, чьих предков привечали столь известные полководцы.

Томас грустно усмехнулся.

— Дерзайте. Вам жить, ваш путь — в Псков. А я… Я поступлю так, как решит Симон. И да простят нас всех Предки…

"А зори здесь тихие", — подумал Балис. Тихие и быстрые. Когда они с Сережкой начали спускаться с холма, Солнце (или что это там такое на небе весь день светило) только самым краешком касалось земли у горизонта. Шли они с обычной скоростью, близость цели придавала сил. И только спустились в ложбинку — а таинственное красное светило уже спряталось за горизонт. Моментально на холмы легла темнота, впрочем, не слишком густая: на безоблачном небе появилась целая россыпь крупных звезд (кстати, знакомых созвездий навскидку Балис не видел, однако поспешных выводов делать не стал: расположение звезд в Вильнюсе, как известно, одно, во Владивостоке — другое, а в Кейптауне вообще третье) и аж две Луны (а вот это его окончательно доконало: хоть в Белом море на небо смотри, хоть в Красном, а Луна-то на земном небе всегда одна): большая и оранжевая невысоко над горизонтом и поменьше, светло-синяя — почти в зените.

"А зори здесь тихие", — еще раз повторил про себя Гаяускас. Вспомнилось, что когда он впервые услышал название фильма, то всё пытался понять, что означает в русском языке слово «азори»… Сколько воды с тех пор утекло…

Зори, точнее, эта вечерняя заря, и впрямь была тихой: кроме легкого шелеста ветра — никаких посторонних звуков. Балису никогда не доводилось слышать такой тишины. К той тишине, к которой он привык, всегда примешивались какие-нибудь негромкие звуки: плеск волн, шелест листвы, птичьи крики, треск поленьев в костре… Эта тишина была почти абсолютной и поэтому казалась чужой, враждебной. Возможно, шанс услышать подобную тишину существовал у него в Афганистане, где-нибудь в горах или в степи, если бы он остался там один, так, чтобы на многие километры от него не было ни единого человека. Но тогда рядом были люди, много людей, и тишина афганских гор и степей отступила бы перед шумом винтов вертолетов, моторов БТР, автоматных очередей.

Рука машинально скользнула по висящему на правом плече автомату. Оружие, как всегда, на своём месте, годное служить и защищать своего хозяина, только вот не от кого. Врага, который сейчас грозил ему смертью, нельзя расстрелять из «калаша»: этим врагом был голод.

Идущий рядом Сережка, то замолкал, то снова начинал говорить. Балис старался подстроиться к его настроению, он чувствовал, что последний подъем мальчишке дается с огромным трудом. Если бы не открывающаяся за холмом равнина, Балис бы остановился на предыдущем холме — он и сам был изрядно измотан, а уж ребенок — и подавно. Однако, смена ландшафта давала какую-то робкую надежду (а на что?), и они упрямо шли вперед, понимая, но, боясь себе признаться, что главная причина их упрямства — страх, что ими завладеют безнадежность и отчаяние.

— Балис Валдисович! А небо-то совсем не земное, — нарушил молчание Сережка.

— Вижу, — спокойствие ответа Балиса было наиграно только отчасти. В конце концов, так ли уж и много связывало его с Землей?

— А как это может быть?

— Не знаю.

— И это всё? — в голосе мальчишки звучало столько разочарования, что Балис на секунду даже остановился.

— А почему ты думаешь, что я знаю больше, чем ты?

— Ну… Вы же взрослый… — неуверенно ответил Сережка.

— Взрослый… Взрослый — это не значит, что я всё знаю и всё умею. Вот что делать, чтобы здесь подольше продержаться — я представляю. А где мы очутились — извини…

— Да, а Вы уверены, что правильно представляете? — в голосе Сережки явно проглядывал подвох, Балиса это обрадовало. Раз в мальчишке есть силы на шутку — значит, в мальчишке есть силы.

— А почему нет? — капитан решил немного подыграть: если подвох ему не почудился, то таким вопросом он прямо угодит в расставленную ловушку.

— А как же можно знать, как надо держаться там, сами не знаете где? — Сережка победно хихикнул.

— Думаешь, припер к стенке? — как ни в чем не бывало поинтересовался Гаяускас.

— Думаю — да.

— Неправильно думаешь. В нашей с тобой ситуации выбор действий очень ограничен. Поэтому, что бы ни случилось, сейчас мы выпьем воды и ляжем спать.

— Воды — это здорово, — примирительно пробурчал мальчишка, — у меня во рту всё высохло. Тем более, мы уже пришли.

Действительно, они добрались до вершины холма.

— Я, конечно, ничего не хочу сказать, но, кажется, кто-то здорово ошибся, — голос Сережки был само спокойствие и послушание.

А Балис смотрел вдаль на равнину, мучительно думая что же теперь делать: впереди, чуть влево от их пути, на равнине мерцал огонек, по всей видимости — пламя костра.