– Вот сука! – выкрикнул Пашка, зверея от злости. – Лупи его, гада! Под лед его! Под лед!

Машенька сняла туфлю и изо всех сил начала колотить энкавэдэшника по голове. После третьего удара тот плавно погрузился в черную парящую воду.

– Черт! – завизжал Стаднюк в ужасе, сползая следом. – Он меня за ногу схватил! Не отпускает!

Но Марья Степановна удержала его за руку, а через секунду подоспел Сердюченко. Вдвоем они выдернули Павла. Убедившись, что Дементьев не всплывает, все трое припустили к машине.

– Халат возьмите! – выкрикнул китаец.

Сердюченко чертыхнулся и вернулся за оставленной вещью. Наклонившись, он сквозь тонкий слой льда увидел Дементьева. Тот, выпучив глаза, царапал окровавленными ногтями непреодолимую преграду.

Шофер сплюнул под ноги и поспешил к остальным.

31 декабря 1938 года, суббота.

Москва. Петровский бульвар

Павел лежал на диване и стучал зубами от холода. Машенька растирала ему ноги спиртом, профессор грел для него на кухне вино со специями, а китаец, достав из деревянной шкатулки серебряные иглы, воткнул их ему не меньше десятка в точки на груди, голове и руках. Проделав это, он удалился на кухню, чтобы что-нибудь приготовить к встрече Нового года. Варя хлопотала вокруг брата, подтыкая одеяла со всех сторон. Увалень Сердюченко стоял, навалившись пузом на подоконник, и время от времени тяжело вздыхал.

Вскоре с подносом, на котором стояла большая пиала с глинтвейном, две бутылки шампанского и бокалы, в гостиной появился Варшавский. Он поставил поднос на стол, покрытый по случаю Нового года белой скатертью и призывающий к пиршеству аппетитными салатами и фруктами, благоухающими в красивой, старинного фарфора посуде.

– Это больному! – сказал профессор, поднося Варваре пиалу. – Напоите его глинтвейном, Варенька. На Памире мы и не таких выхаживали. У нас один боец под лавину попал. Обычно это верная смерть, но собака его откопала, а мы два часа отпаивали спиртом и чаем. Выжил.

Стаднюк тем временем с трудом приподнял голову и пил из рук кузины горячий, но не обжигающий напиток. Корица, мандариновые корочки, мускатный орех, имбирь и еще какие-то травки, известные китайцу, превратили вино в волшебный нектар.

Минут через десять Ли повынимал из активных точек иглы и уложил их обратно в шкатулку.

– Все будет хорошо, – сказал он. – Даже чихать не будет. Ой, у меня рыба подгорит!

Он снова ускользнул на кухню. Варя присела на стул рядом со Стаднюком.

– Ну ничего, ничего! – шептала она. – Главное – живой! Живой!

Павка улыбался Варе слабыми непослушными губами. Он так вымотался за эти несколько дней, что не было сил не только говорить, но даже думать. И от этого в голове начинало позванивать, как в колоколе на ветру.

Сердюченко опять тяжко вздохнул.

– Что ты вздыхаешь, Тарас? – спросил профессор. – В новогоднюю ночь ничего не произойдет с твоей женой. И завтра ничего не произойдет. Они же тоже люди, нет… я в том смысле, что они не станут работать в праздник. Наверняка все уже в стельку! А завтра будут отмокать.

– Не знаю, профессор, – вздохнул Сердюченко. – А вдруг они уже отправили сюда отряд?

– Сюда? – усмехнулся Варшавский. – Это вряд ли. Я уверен, что Дроздов обо мне не докладывал Свержину, так что связать эту квартиру со Стаднюком невозможно. Но это легко проверить. Спросите Марью Степановну, не было ли у товарища Дроздова накануне обморока?

– Был, – удивленно ответила женщина. – А вам откуда известно? Он меня чуть не пристрелил, когда падал.

– Вот видите? – торжествующе сверкнул очками профессор. – Постгипнотическое действие при умелом использовании может творить чудеса. Попытка доложить о нас могла вызвать у Дроздова тяжелую аритмию или даже инфаркт.

– Значит, вся вина за побег будет возложена либо на Павла, либо на самого Дроздова, – задумчиво произнес Сердюченко. – Свержин может запросто подумать, что товарищ Дроздов пустился в бега, замаскировав это под побег Стаднюка.

– Он так и собирался сделать, – Машенька вздохнула, коснувшись шишки на подбородке.

– Тем более! Учитывая количество алкоголя, выпиваемого в новогодние праздники, до завтрашнего дня нам беспокоиться точно не о чем, – подвел итог Варшавский и воскликнул, почуяв вкусный запах: – О! Мой нос сообщает мне, что Ли уже приготовил что-то вкусненькое!

Китаец вернулся в гостиную.

– Я слышал разговор насчет нашей безопасности, – сказал он с привычной улыбкой. – В общем, я согласен с профессором, но бдительность терять не стоит. Возьмите револьвер, Сердюченко. Я подумал, что вам он может понадобиться, а я не люблю огнестрельного оружия.

– А я так люблю! – пробасил шофер, засовывая «наган» Дроздова за пояс. – Надежная вещь! А чего это ты револьверы не любишь? Иногда удобно: пук – нет проблем, и руки марать не треба!

– Оно очень медленное, – улыбнулся Ли.