Охрана корабля засекла нас на дистанции в триста метров. Дальше продвигаться стало тяжело. Так плазмой прижали, что не высунуться из-за скальных выступов. По моим прикидкам, у пирса находилось не меньше двадцати охранников – вдвое больше, чем нас.

Первые восемь минут огневого контакта были еще ничего – перестрелка из плазмоганов. Нашего срезали одного, мы же, продвинувшись больше, чем на двести метров, поразили минимум троих балкарцев. Остальные очухались от первого шока и принялись корректировать огонь батареи с Чегета. Вот тут уже стало жарко по-настоящему. Попадания из мощных орудий в снег так рвали воздух сверхзвуковой ударной волной, что меня оглушило и немного контузило.

– Надо сокращать дистанцию! – выкрикнул я в гарнитуру. – Тогда батарея не сможет нас так давить!

До корабля оставалось меньше сотни метров, перестрелка велась почти в упор, учитывая класс оружия, которым обладали обе стороны. Балкарцы чуть отступили, метров на тридцать за причал, тоже залегли за скалами и в результате получили позицию немногим хуже нашей.

Батарея продолжала долбить, правда, уже не прицельно – канониры боялись зацепить ошвартованный корабль. Взрывы ухали позади, чуть выше по склону, но ударной волной прилетало все равно весьма ощутимо. Звуки уже не воспринимались, перед глазами плыло. И все эти прелести ложились поверх жестокой высотной одышки. Когда же плазма била в скалы, во все стороны разлетались крупные брызги расплавленного камня и крупные осколки, визжащие, как свора чертей.

Я видел, что Расул что-то кричал в коммуникатор, потом у меня за спиной взмыл в воздух высоченный фонтан снега, меня сбило с ног, и я на пару секунд отключился. А очнувшись, я не ушами, а всем телом услышал гул. Этот звук был куда страшнее, чем канонада орудий и взрывы плазмы. Потому что обстрелу можно противостоять тактическими мероприятиями, а вот этому… Этому противостоять ничего не могло. Однажды, на Памире, я уже слышал этот гул, от которого дрожал не только воздух и горы, но и, казалось, само пространство. Сверху, со стороны седловины Минги-Тау, задул ускоряющийся ледяной ветер. Это была лавина. Быстрая и чаще всего неотвратимая смерть.

Огонь по нам прекратился тут же. Даже раньше, я думаю, как только лавина сорвалась со склона, охрана корабля бросилась кто куда. Хотя куда тут кидаться? Но я тоже кинулся. Вниз по склону, к кораблю, плюнув на одышку и красные круги перед глазами, бросив плазмоган, чего не делал никогда в жизни.

– Все на корабль! Расул! – еле дыша, прохрипел я в эфир, но темп не сбавил.

Потом сорвался, покатился кубарем, заскользил на спине и понял, что так лучше, быстрее. Разогнался я действительно круто – не мудрено по твердому насту. С одной стороны, хорошо – экономия времени, но когда меня вышвырнуло на пирс перед «Святым Николаем», я сразу и навсегда осознал мощь земной гравитации. Приложило очень жестко, но на этот раз я не позволил себе потерять сознание. Неподалеку шлепнулось еще одно тело, но осталось лежать неподвижно. Мне в данный момент плевать было, кто это. Я вскочил и, превозмогая боль во всем теле, рванул на борт.

Горы дрожали от грохота, в воздухе заметалась мелкая снежная пыль. Лавина приближалась с огромной скоростью, чудовищным поршнем сметая все на своем пути.

Все-таки в человеке заложены некие сверхвозможности на случай настоящих экстренных ситуаций. Наверное, и пяти секунд не прошло, как я влетел в рубку, рванул главный рубильник и тут же вдавил кнопку поднятия грота. На приборных панелях кораблей не ставят сенсоров и сложных позитронных схем в контурах главного управления. Позитроника – вещь капризная, вылетающая от ударов электромагнитных орудий. Поэтому на боевых винд-шипах все было устроено очень грубо и просто, все состояло из кнопок, рубильников, тумблеров, электромоторов и мощных реле, которые «микроволновкой» не пережечь. А эта машинерия, в свою очередь, управляла берилловыми элементами в реакторах, формирующих парусное вакуум-поле.

За секунду перескочив с места винд-драйвера в кресло винд-навигатора, я перещелкнул тумблер отдачи швартовых и разомкнул магнитные захваты, державшие эсминец у причала. Палуба под ногами резко ушла вниз, мягко утормозилась и так же мягко качнулась – корабль прилег на линии земного магнитного поля. Я потянул рычаг антигравитационного привода и компенсировал многотонную нагрузку на поле, чуть приподняв корабль над уровнем пирса. Судя по отклонению курсовой стрелки, корму сносило ветром чуть сильнее, чем нос, что и понятно при поднятом гроте без носовых парусов. Но сейчас это не имело никакого значения – главное отойти подальше от пирса. Я еще потянул рычаг антиграва, чтобы как можно быстрее набрать высоту.

Прильнув к ходовому иллюминатору, я увидел на борту еще три фигуры. Одна была высокой – точно Расул. Уже хорошо. Остальные меня волновали мало. Видно было, как несется лавина – она ударила в стену обрыва, за которым мы только что прятались, заполонила собой проем между подавленными батареями, но толчка воздуха мы уже не почувствовали – все происходило метрах в пятистах у нас под килем.

– Расул! – позвал я в гарнитуру. – Как вы?

– Хвала Аллаху, – ответил он.

Немногословно, но понятно.

– Давайте вниз! – приказал я. – К орудиям левого борта. А то сейчас на Чегете очухаются и дадут нам жизни.

На самом деле время канониров уже ушло. Ветер, гулявший в Баксанской долине, набирал силу в узком месте у подножия Минги-Тау и теперь бодро сносил нас на юго-восток. Мы попали в мертвую зону основной батареи, так что можно особо не беспокоиться. Так, народ погонять, чтобы не дремали.

– Тут орудия… Непонятные… – услышал я в эфире через пару минут.

Это было приятно слышать. Я улыбнулся и перебрался к штурвалу. Пора было заканчивать неуправляемый полет и выводить «Святой Николай» на устойчивый курс. И высоту набрать не мешает, а то мало ли кто еще из местных обзавелся в этих горах артиллерией.