Подобная концепция счастья прямо противоположна концепции, которая в наши дни господствует в западном обществе: там постоянно восхваляют нарциссическое псевдосчастье, связанное с внешними условностями и успехом. Посредством рекламы нам продают «счастье», в действительности ограничивающееся непосредственным удовлетворением наших наиболее эгоистических потребностей. Нам говорят о «моментах счастья», в то время как, по мнению философов и мудрецов, счастье не может быть скоротечным. Это длительное состояние, конечный результат работы, воли, усилия. На самом деле мы путаем наслаждение со счастьем. Мы находимся в поисках скорее постоянно возобновляющегося наслаждения, чем глубокого и длительного счастья.

Помимо наслаждения и счастья существует третье состояние, о котором говорят гораздо реже. Тем не менее в жизни оно является источником безграничной удовлетворенности: мы имеем в виду радость. Радость – это эмоция, или чувство, которое два французских психиатра, Франсуа Лелорд и Кристоф Андре, описывают как «интенсивный психический и одновременно физический опыт, возникающий как реакция на какое-либо событие и имеющий ограниченную продолжительность». [7] Особенность радости состоит в том, что она всегда носит интенсивный характер и целиком охватывает человека: тело, разум, сердце, воображение. Радость – это своего рода усиленное наслаждение, более интенсивное, более глобальное, более глубокое. В большинстве случаев радость, как и наслаждение, является ответной реакцией на внешний стимул. «Как с неба свалилась» – так мы обычно говорим. Мы с успехом сдали экзамен, мы радуемся. Мы выиграли соревнования, мы упиваемся радостью. Мы нашли решение сложной проблемы, мы преисполнены радости. Я встретил друга, с которым давно потерял связь, меня охватывает радость. Язык жестов наслаждения очень часто бывает скупым, медленным: мы довольно улыбаемся, свободно дышим, потягиваемся от удовольствия, как сытая кошка, лежащая около сильного огня. Радость же чаще всего носит взрывной характер. Интенсивная, буйная, она потрясает нас, вызывает у нас бурю восторга, овладевает нашим телом, устанавливая над ним свой контроль. Мы вскидываем руки к небу, пускаемся в пляс, подпрыгиваем, поем. Что касается меня лично, то я фанат футбола. Я одновременно игрок и болельщик. Когда команда, за которую я болею, забивает решающий гол за несколько минут до финального свистка, я не могу усидеть на месте: я прыгаю от радости! Моему телу требуется выразить этот жизненный импульс, зарождающийся во мне, пусть даже по такой тривиальной причине, как победа в футбольном матче. Разве можно забыть эту коллективную радость, охватившую весь народ в тот вечер, когда наша команда одержала победу в финальном матче на кубок мира по футболу в 1998 году! Я до сих пор нахожусь под впечатлением от машин, которые резко останавливались посредине дороги, от автомобилистов, выходивших из них, но не для того, чтобы осыпать друг друга взаимными оскорблениями, как это обычно бывает, а чтобы обняться и расцеловаться. В этом заключается одна из особенностей радости: она коммуникативная. Это вовсе не маленькое наслаждение, испытываемое в одиночестве. Когда нас охватывает радость, мы чувствуем потребность разделить ее, передать ее другим… даже совершенно незнакомым нам людям!

Однако радость, как и наслаждение, скоропреходящее чувство. (Хотя в дальнейшем мы увидим, что это не всегда верно.) Когда нас охватывает радость, мы предчувствуем, что это состояние не продлится долго. И вовсе не случайно, что одна из самых волнующих кантат Баха была навеяна композитору этим универсальным желанием: «Иисус, ты всегдашняя моя радость». В то же время радость, это чувство эйфории, придает силы, которые упрочивают нашу волю к жизни. Радость делает нас жизнеспособными. Если человек не знает, что такое радость, он неизбежно впадает в глубокую депрессию, возникающую, например, после смерти близкого нам человека, которая погружает нас в невыносимый траур. Такая депрессия способна в зародыше убить все наши жизненные силы.

Возможно ли проанализировать, понять, объяснить опыт радости, имеющий столько различных граней? И даже культивировать его? Наши поиски мы начнем с того, что расспросим учения немногочисленных философов, которые интересовались этим прекрасным и полным чувством, о наиболее общих проявлениях радости, а также об ее высших формах, в том числе о высшем желаемом.

Философы Античности охотно анализировали наслаждение и счастье, однако не уделяли пристального внимания вопросу радости, что, несомненно, было связано с ее на первый взгляд иррациональным характером, неподвластным какому-либо контролю. Наслаждение можно запрограммировать: я собираюсь смотреть любимый сериал, обедать в дорогом ресторане с друзьями, идти в массажный салон – я знаю, что все это доставит мне удовольствие. Счастье можно создать: оно является результатом работы над собой, смысла, придаваемого жизни, и вытекающих отсюда обязательств. Радости же присущ бескорыстный, непредсказуемый аспект. Именно такими бывают самые распространенные чувственные радости. Я не могу заранее знать, что, слушая тот или иной фрагмент музыкального произведения, меня пронзит физический импульс, характерный для радости. Я знаю, что, если моя любимая футбольная команда выиграет решающий матч, я буду радоваться. Но ничто не убеждает меня, что моя команда выиграет и что победа, одержанная в тот день, наполнит меня радостью. Доля неуловимого, излишнего, присутствующая в радости, может испугать философа, даже если он признает ее позитивный характер, как это в Древней Греции признавали Платон, Аристотель и Эпикур. Эти философы не осуждали радость, вовсе нет. Но они предпочитали размышлять о счастье.

То же самое можно сказать об индийских авторах Упанишад и о Будде. Главным объектом своих размышлений они сделали не радость, а окончательное счастье, которое возникает благодаря избавлению от невежества и благодаря просветлению. А вот в Китае, у основателей философского таоизма Лао-цзы и Чжуан-цзы, радость занимает достойное место. У меня еще будет возможность более подробно осветить эту тему в следующей главе. Радость присутствует и в Библии, в частности в Евангелиях, в то время как понятия земного счастья мы, как это ни странно, не находим в посланиях Иисуса Христа. К этой теме я также вернусь чуть позже.

Давайте проанализируем западную философскую традицию. Начиная с раннего Средневековья и в течение примерно тысячелетия философия была подчинена христианской теологии, а это означало, что она не развивалась как самостоятельная наука. Пришлось ждать эпоху Возрождения, чтобы рациональная мысль, освобожденная от веры, смогла расцвести вновь.

Один из великих французских мыслителей XVI века Мишель де Монтень был, вне всякого сомнения, первым современным философом счастливой жизни. Его счастье соткано из простых наслаждений – любить, питаться, прогуливаться, танцевать, изучать, – которые можно научиться распознавать, а затем в полной мере смаковать. Монтень ищет душевное спокойствие и прилагает всевозможные усилия, чтобы избегать межличностных конфликтов и ненужных трудностей бытия. Но главный акцент он делает на опытах, которые усиливают радость. Несомненно, он не преувеличивает, когда говорит, что превратил радость в критерий хорошей, счастливой жизни: «Нужно преувеличивать свою радость и по возможности преуменьшать огорчения». [9] Для достижения этой цели Монтень, вслед за мудрецами Античности, побуждает нас познавать нашу собственную природу и формировать способность суждения, чтобы различать, что для нас хорошо, что доставляет нам радость и что, напротив, погружает нас в печаль. Именно эта философская интуиция столетие спустя оказалась в центре учения философа преимущественно радости, Спинозы.

Спиноза родился в Амстердаме в 1632 году в еврейской семье, которая была вынуждена бежать из Португалии в Голландию, поскольку подвергалась преследованиям католической церкви. Оказавшись в более веротерпимой атмосфере либерального протестантизма, семья Спинозы преуспела в торговых делах. Юный Спиноза подавал большие надежды. Он рано стал интересоваться философией и теологией, в совершенстве выучил латынь и читал произведения древнегреческих авторов. Он вращался в кругу либеральных интеллектуалов, значительно опередивших свое время, и постепенно начал занимать критическую позицию по отношению к религии, в первую очередь по отношению к своей – иудаизму. Он был предвестником критического рационального анализа библейских текстов и утверждал, что большинство библейских притч, например рассказ о Великом потопе или о том, как Черное море расступилось по велению Моисея, чтобы сыны Израиля могли выйти из Египта, являются мифами, а вовсе не историческими фактами. В то время подобные утверждения были недопустимыми. По этой причине Спиноза подвергся суровому порицанию со стороны традиционных иудейских кругов, к которым принадлежала и его семья, вплоть до отлучения от Синагоги. Тогда ему было двадцать четыре года. Спинозе был объявлен херем, то есть, уличенный в ереси, он был навсегда изгнан из еврейской общины. Проклятый родными, Спиноза покинул свою привычную среду и поселился среди либерально настроенных христиан. Однако он отказался принять христианство или любую другую религию, считая, что философ должен быть свободен в поисках истины. Он вел одинокий, очень простой образ жизни. Он так и не женился, у него не было детей. Чтобы заработать себе на жизнь, он шлифовал оптические стекла. Впрочем, до того как стать признанным во всей Европе великим философом, он завоевал славу выдающегося шлифовальщика оптических стекол! Я всегда с волнением думаю, что этот человек, по сути, посвятил всю свою жизнь оттачиванию: стекол – для повышения остроты зрения, и философии – для повышения остроты человеческого разума. Он писал мало, но его труды имеют непреходящее значение. Таков его «Богословско-политический трактат», памятник-провозвестник, в котором Спиноза, критикуя религию и политику, дает описание того, что, по его мнению, является жизнеспособным государством. Это светская республика, в которой соблюдается полнейшая свобода совести и высказываний всех граждан, объединенных общественным договором. В этом смысле Спиноза на целое столетие обогнал философское учение века Просвещения.