Спиноза посвятил более пятнадцати лет написанию своего шедевра: «Этики, доказанной в геометрическом порядке», опубликованной уже после его смерти. Создается впечатление, что он не осмелился предать этот труд гласности при жизни. Спиноза умер довольно молодым, в возрасте сорока пяти лет, от туберкулеза, вызванного, несомненно, стеклянной крошкой и песком, которые попадали в его дыхательные пути, когда он работал шлифовальщиком. Иными словами, в том возрасте, в котором, по словам Аристотеля, люди только начинают становиться философами. А вот Спиноза уже успел написать свое основополагающее философское произведение. Поскольку Спинозе угрожали физической расправой те, кого возмущали его идеи – на него даже пытались совершить покушение, – он, создавая свою «Этику», отдал предпочтение кодированному языку, прибегнув к геометрической конструкции: схолиям, теоремам, доказательствам, следующим друг за другом. К этому следует добавить употребление «обманчивых слов», то есть слов, обычный смысл которых он меняет, чтобы обезопасить себя. Например, Спиноза много говорит о Боге. Но на самом деле Бог Спинозы – это не индивидуальный Бог монотеистов, а Бог, которого философ идентифицирует с Природой. Словом, Спиноза пользуется «языком преследования», если прибегнуть к выражению немецкого философа Лео Штрауса. Вот почему читать «Этику» очень трудно. Более того, с первого взгляда этот труд может показаться скучным.

Я довольно поздно открыл для себя Спинозу. Однако, преодолев первые подводные камни – в частности, благодаря прекрасным комментаторам философа Роберу Мисраи и Жилю Делёзу, – я попался на удочку и потратил пять месяцев на чтение «Этики». Это было откровением, упоением.

Этическая философия Спинозы – это философия радости. Его теория человеческого поведения, морали – всего, что, по мнению философа, движет нашими действиями, – начинается с радости и заканчивается ею. Это активная радость. Подобная этика является антиподом традиционной морали долга, например морали мыслителей XVII века или, чуть позже, морали Канта. Она не имеет ничего общего с моралью, основанной на Добре и Зле, рассматриваемых как метафизические категории. Нет, обосновывая свою этику, Спиноза оставляет в стороне все религиозные и метафизические ценности. Он просто наблюдает за природой человека.

И что же он констатирует? Что «стремление каждой вещи пребывать в своем существовании определяется единственно сущностью самой вещи». [10] Это «стремление» (conatus на латыни) является универсальным законом жизни, что через два столетия подтвердит биология. Любой организм стремится не только защитить себя, но и увеличить свои жизненные силы. Но в этом естественном стремлении к совершенству организм встречает другие тела, на которые он воздействует или которые воздействуют на него. Что касается человека, то Спиноза замечает, что если эти встречи представляют собой препятствие, если они уменьшают способность действовать, мешают росту, то человека охватывает чувство печали. И напротив, если они позволяют человеку достичь большего совершенства, усилить свою мощь, существовать, то человек проникается чувством радости. Спиноза характеризует радость как «переход человека от меньшего совершенства к большему». [11] Под этим он подразумевает, что всякий раз, когда мы растем, прогрессируем, одерживаем победу, действуем соразмерно нашей природе, мы пребываем в радости.

Я целиком и полностью согласен с этим определением, поскольку оно подходит для всех форм радости, начиная с радости, которую испытывают дети с младенчества. Разве вы не наблюдали за малышом, который делает свои первые шаги? Он мгновенно осознает, что ему удается стоять прямо без чьей-либо помощи и даже продвигаться вперед. И тогда он не скрывает своей радости. Точно так же ребенок радуется, когда произносит свои первые слова, когда его понимают родители. И так будет происходить каждый раз, когда он будет добиваться новых успехов, познавая жизнь, в том числе в своей взрослой жизни, когда он будет одерживать очередную победу. Какая радость сдать экзамен! Получить должность, занять которую так стремился. Вылечиться от болезни, видеть, как жизнь торжествует над смертью. Испытывать радость, когда неожиданная встреча облагораживает наше сердце. Любое событие, которое возвышает нас, упрочивает наши жизненные силы, «подбрасывает нас вверх», приносит нам радость.

Разумеется, все эти радости отличаются друг от друга по глубине, интенсивности и, главное, по правдивости. В частности, Спиноза говорит о пассивных радостях и о радостях активных. Пассивные радости зависят от действий, для которых мы сами служим лишь частичной причиной: это страсти. Впрочем, довольно часто страсти являются плодом нашего воображения: мы считаем, причем ошибочно, что страсти усиливают наше могущество. И напротив, мы служим достаточной причиной для активных радостей. Именно поэтому такие радости намного более истинные, глубокие, а следовательно, более продолжительные. Спиноза приводит в качестве примера любовь, которую он определяет, как «радость, сопровождаемую идеей о внешней причине». Однако любовь может быть и пассивной радостью – страстью, – если она связана с «неадекватной» идеей, то есть если она основана на ложной мысли, на плохом знании другого человека. Это происходит в том случае, если мы устанавливаем отношения с человеком, которого мы идеализируем и с которым мы связываем ребяческие надежды. Разумеется, вскоре такие отношения вызывают печаль, а вовсе не ожидаемую радость. Вместо того чтобы помогать нам расти духовно, эти отношения принижают нас и даже калечат. Напротив, другие типы любовных отношений, опирающиеся на «адекватную» идею, истинную мысль, знания другого человека, эффективно помогают нам расти над собой, позволяют становиться самими собой, усиливают наше могущество и служат источником позитивных радостей.

Однако пассивные радости не обязательно являются негативными. В частности, я имею в виду радости, вызванные процессом идентификации, плодом воображения. Например, в том случае, когда мы идентифицируем себя с нацией во время спортивных соревнований, когда мы «становимся» командой Франции или Бразилии. Разумеется, эти радости не принадлежат к числу наиболее благородных, они недолго длятся, но они могут быть очень интенсивными. Когда разделенная радость сочетается с радостью коллективной идентификации, мы познаем самые волнующие моменты совместного бытия, захлестываемого мощными эмоциональными волнами. Однако Спиноза прав, когда подчеркивает, что эти радости могут быстро перейти в печаль (если наша команда проиграет) или подвергнуться преобразованию, поскольку они являются плодом воображения или механизма проекции: мы все храним в памяти устрашающие образы толпы, неистово бушующей при выступлении лидера-популиста.

На другой конец этой иерархии, на ее самый высокий уровень, Спиноза ставит то, что он называет блаженством – это можно было бы также назвать подлинным счастьем или перманентной радостью, – которое наступает, когда мы освобождаемся от рабства страстей. Это радость освобождения, описанная еще индийскими мудрецами. Достигнув этой стадии – благодаря разуму, интуиции и переориентации наших желаний, – мы перестаем быть управляемыми нашими пассивными аффектами, нашим бессознательным, как сказали бы мы сегодня. Нет, мы познаем абсолютную радость, которую ничто не в состоянии погасить.

Таким образом, Спиноза формулирует этику, моральную науку, различающую, что есть хорошо для каждого из нас и что плохо. Эта этика предполагает индивидуальную работу: то, что хорошо для меня, то, что приводит меня в радость, может оказаться плохо для вас, поскольку это повергнет вас в печаль. Человек, с которым у меня прекрасные отношения, может вызывать у вас неприязнь. И наоборот, разумеется.

Эта работа намного более трудная, чем кажется на первый взгляд, поскольку она предполагает реальные – рациональные – усилия при распознавании, которые должны позволить направить желания по более активным, следовательно, более истинным, более глубоким и более длительным путям. Более подробно я вернусь к этой проблеме в главе 4 «Стать собой».