Проплыли мимо прекрасной статуи Свободы, подаренной освободившемуся Новому Свету старой, доброй, полной революционного пыла и любви к прекрасному Францией. Но практичные американцы воздвигли ее на неприступном острове, соорудив в пьедестале тюрьму.

Я не удержался и сочинил эпиграмму:

Дорогой мой друже, пишу, как обещал, уже с другого берега, переплыв в шторм океан. И наша советская группа, и почтенные дамы и джентльмены в дорожных костюмах стояли у выходного трапа и ждали причаливания. Еще недавно они проносились мимо по палубе шагами скороходов, словно догоняя отходящий поезд. На мой вопрос дюжему матросу, говорившему по-немецки, куда торопятся эти почти бегущие пожилые дамы, он ответил, что фрау совершают утреннюю прогулку и что гулять надо быстро, а по делам идти медленно, чтобы «не уронить деловое достоинство», с иронией добавил немец и ухмыльнулся.

Дамы утром гуляли, а на горизонте, словно со дна поднимался сказочный осовремененный «Град Китеж», показывая над водой не колокольни со звонницами белых церквей, а деловые свои башни. Вслед за ними всплывали их жилые каменные собратья, теснясь на скалистом Манхэттене с узкими улицами, на деле вовсе не узкими, а лишь кажущимися такими из-за непомерно высоких сжимающих их зданий.

Но продолжим по порядку. Мы столпились у сходного трапа. Корабль, не смотря на свою величину, причалил вплотную к дебаркадеру, откуда по парадным сходням для прибывших пассажиров поднимались таможенные чиновники. Все в широкополых шляпах, похожих на ковбойские, но лишь с полями по-другому загнутыми.

Тяжело ступая по палубе, подошел наш «старшина» Николай Михайлович Казанцев, ростом и манерой говорить и даже именем напоминая нашего Николая Зосимовича.

— Мне нужна дама! — объявил он.

— Какая? — игриво отозвались девушки. — И зачем?

— Ну, та самая, которая «сдавала в багаж диван, чемодан, саквояж, картину, корзину, картонку» и говорит по-английски. Проследить надо за нашим багажом.

Для скорости вместе с нами плыло оборудование выставочного павильона.

Николай Михайлович выбрал себе переводчицей Лизу Халютину, может быть, наиболее подходящую ему по комплекции.

— Не забудьте маленькую собачонку! — крикнул им вслед Вин Виныч.

Но полагавшаяся даме по Маршаку «маленькая собачонка», болтая в воздухе вместо лапок колесами, подхваченная могучим портовым краном, совершала воздушное путешествие, чтобы опуститься на американскую землю. Так прибыл в Америку наш павильонный ЗИС-101. Не раз послужит он нам для поездок в город из нью-йоркского пригорода Фляшинга, где отводилась территория для выставки.

Эту нашу «собачонку» мы увидели, выйдя на трехэтажную улицу. На втором этаже она пересекалась поперечной магистралью, а над нею проходила надземная железная дорога, которую, по контракту прошлого века, нельзя было тронуть. И паровые поезда, вопреки желанию горожан и здравому смыслу, по закону бизнеса задымляли городской воздух.

Среди многих «паркующихся», как здесь говорят, автомашин мы увидели наш ЗИС-101. Из-под него торчали чьи-то ноги.

— Никак задавил кого-то! — испугался было Вин Виныч.

— Да нет! — успокоил Николай Михайлович. — Просто американцы представить себе не могли, чтобы в нашей дикой стране, где «медведи по улицам ходят», такие автомобили делали. Вот и ощупывают его со всех сторон, устройством дифференциала и задних тормозных колодок интересуются. Потому и залез «Фома неверный» под советскую машину, желает руками все потрогать, — с усмешкой закончил наш староста.

Действительно, нам пришлось протолкаться через толпу любознательных нью-йоркцев, чтобы попасть в машину.

Николай Михайлович сел рядом с взявшимся за руль мистером Бронксом, работником Амторга, советского торгового представительства. Мы с Вин Винычем, Лизой Халютиной и двумя ее подругами втиснулись в салон. Остальных прибывших забрал присланный из Амторга автобус. Нас развезли по дешевым отелям, отнюдь не напоминавшим голливудские декорации из американских картин. Не было шикарного вестибюля, и портье у доски с ключами сидел за жалкой конторкой. Предоставленный мне номер смахивал на одиночную камеру.

Огромная территория выставки походила на последний день Помпей, прокрученный всесильным Временем назад. Строения не рушились, а возводились, и земля между павильонами была покрыта не грудами пепла из Везувия, а строительным мусором. Но толпа словно очумелых людей была той же и состояла главным образом из временных рабочих, нанятых из числа безработных.

Таким же временным работником был и мистер Бронкс, взятый Амторгом на службу на время работы выставки за знание русского языка и за владение адресами всевозможных технических фирм. Располагались они в Даунтауне, то есть в нижнем городе, бывшем голландском поселке у порта Нью-Амстердам, с грязными улицами и переулками. Было здесь действительно все не так, как в чистом верхнем городе, с его «джентльменскими» просторными авеню, с геометрической точностью пересекающими их стритами под номерами, и единственным косо разрезающим и авеню, и стриты знаменитым Бродвеем, на котором теснились бесчисленные театрики, кинозалы и увеселительные заведения. Даунтаун был контрастом верхнему городу, где брошенные газеты подбирались армией негров, ходивших с заостренными палками. Попав сразу на бумажную фабрику, многостраничные фолианты превращались там в чистые листы.

Пригород Фляшинг, где создавалась выставка, в представлении человека, побывавшего в Нью-Йорке, не походил на американский город. На самом же деле, он был настоящим американским городком, тихим и патриархальным, без небоскребов, а состоящим только из одних стандартных коттеджей.

В одном из них мы и сняли вдвоем с Вениамином Вениаминовичем комнату. Добродушный хозяин, четверть века проживший здесь, так до конца и не постиг английский язык, упрямо называя Нью-Йорк Нев-Йорком, как он пишется. Зато нас с Вин Винычем он принял как родных. Причиной тому было наше русское приветствие всех словами: