ГЛАВА 3. Встречи в городе «Что, вся столица решила обслуживать бал?» — после седьмого отказа меня потихоньку охватывает ужас, я ухожу всё дальше от дома в надежде, что следующая моя знакомая здорова, свободна на этот день и ещё не подписалась на работу во дворце. На небе разгорается луна, споря со светом всё более редких фонарей. Дома в респектабельном районе построены из привозного светлого камня, но на улицах, на которые я ступаю теперь, стены домов всё темнее, пятачки садов всё меньше. Патрульные тоже встречаются реже. Я оглядываюсь по сторонам: старик тянет тележку, две служанки идут, тесно прижавшись друг к другу, тихо бряцают оружием три стражника. Опомнившись, я слегка пригибаю спину и продолжаю изображать старушку. Всё спокойно, но не могу отделаться от ощущения, что на меня смотрят. «Это просто страх, — уверяю я себя. — Не выдумывай». На углу впереди масляно блестят листья апельсинового дерева в саду купеческого двухэтажного дома. «Только бы Лива согласилась», — я прибавляю шаг и сворачиваю в переулок. Мне не раз доводилось по поручению Октазии приходить сюда. Встав на выступ в стене возле калитки, я поднимаюсь на цыпочки, просовываю руку в щель между створкой и балкой, но тяну не вниз, а вверх, нащупываю рычаг. Замок щёлкает, и я торопливо вхожу в сад. Тихо забрехала собака. Сердце бьётся всё сильнее: «Только бы Лива со мной поменялась». Лёгкая запущенность залитого лунным светом сада напоминает о доме, и я как никогда сильно мечтаю на выходные вернуться домой, посмотреть, как выглядит мой дом и мой сад, обнять маму с папой, Фриду, послушать о её будущем муже… — Кто? — окрикивает сторож. — Это Мун из дома Октазии. Я к Ливе. — Лива уже во дворец отправилась, она там прислуживает нынче. — О… — Внутри всё сжимается. — Простите за беспокойство. Под вялое тявканье собак и ворчание сторожа выхожу в переулок. И Лива тоже не подменит… Ночной воздух холодит кожу, ветер с пролива несёт запах морской воды. — Что же делать? — бормочу я. У меня есть ещё знакомые, но живут они дальше, на границе со старым городом, а там не самые спокойные места. И идти далеко, а меня, несмотря на переживания, одолевала накопившаяся усталость, и мышцы ныли. Калитка приоткрывается, и сторож высовывает бородатое лицо: — Ты чего тут? — Думаю, — понуро объясняю я. — Об чём? — Нужно найти, кто бы согласился подменить меня на императорском балу. Я готова приплатить сверх того, что дают они. — О как, — сторож чешет макушку. — А чего так? — У сестры свадьба будет. Хочу съездить, да вот хозяйка… — Погоди, щаз спрошу, — сторож прикрывает за собой дверь. Сердце бешено колотится в приступе надежды: вдруг, вдруг… Хочется сжимать кулаки, но я заставляю себя скрестить пальцы на удачу и, глядя на луну, мысленно умоляю её помочь мне. Время тянется мучительно долго. Надежда охватывает меня, греет изнутри, я уже представляю себя, идущую по дорожке к дому, и как Фрида бросается мне на шею… Калитка открывается. — Нет, никто не согласился, — вздыхает сторож. У меня внутри холодеет. А он добавляет виновато: — Прости, что обнадёжил. — Ничего, — голос дрожит, сердце разрывается. — Спасибо, что попытались. Не думая ни о чём, кроме тепла, согревшего меня при мысли о семье, я отправляюсь дальше.

Дома возле старого города все сплошь из жёлто-бурого местного камня, светильники горят через перекрёсток, а то и два. Я почти бегу: мне стоит обойти всех как можно быстрее, чтобы не пришлось будить, да и домой вернуться следует до рассвета. Шаги патрульных и мерное бряцание их оружия гаснут позади. Вновь думаю о доме — мечты озаряют мой путь, окрыляют. «Дом…» — мысленно повторяю я и вспоминаю домик из белёных булыжников, сладкий запах хмеля, гул пчёл. Я до слёз, до зубовного скрежета хочу быть там, я должна была отправиться утром, а теперь… Это же нечестно! Будто мало того, что я оторвана от семьи, хожу в ошейнике. Почему нельзя позволить мне немного радости? Почему бы не напомнить, ради кого я работаю? С чего Октазия взяла, будто, побывав дома, я стану хуже себя вести? Наоборот, я бы только воодушевилась, вспомнив свободную жизнь. По щеке скатывается слеза. Почти с удивлением я утираю её. Поднимаю лицо к луне: — Ну пожалуйста, пусть хоть кто-нибудь согласится… В тишине пустынной улицы отчётливо слышатся шаги. Ускоряются. Гремят. Поворачиваюсь: по густой тени покосившихся домов ко мне бежит мужчина. Развевающийся плащ размывает фигуру, от чего кажется, что ко мне мчится призрак. Только призраки не топочут оглушительно. Он выскакивает из тени домов, лунный свет падает на перекошенное гневом крысиное лицо Вездерука. — Помогите! — я срываюсь с места. — Помогите! Мои вопли заглушают его топот, я бегу вдоль старых домов с закрытыми ставнями и дверями, с запертыми двориками. Кричу, задыхаясь. И понимаю: нельзя останавливаться и стучать в чью-нибудь дверь, ведь пока мне отроют (если откроют), Вездерук успеет меня убить или оглушить и утащить прочь. Горло жжёт, воздуха не хватает. Грохот тяжёлых башмаков всё ближе. Я больше не кричу — молча сосредоточенно бегу. Только бы встретились патрульные. Или открытая дверь (поздние гости, запоздало возвращение домой, что угодно). Но облитые серебром луны улицы пусты, все окна тёмные, двери неподвижны — слишком близко запретный старый город, надо уходить от него подальше, к людям. После поворота моя тень несётся впереди меня. И её накрывает тень Вездерука. — Стой! Его голос подстёгивает. Зрение сужается до узкого, размытого тоннеля: кривоватая улица, а далеко впереди — желтоватые искры более успешных районов. Если добегу… Горло обжигает болью, меня дёргает назад. Задыхаясь, понимаю: Вездерук схватил плащ. Булавка лопается, я пытаюсь сохранить равновесие, но боком лечу на булыжники, перекатываюсь к сточной канаве. Приподнимаюсь на руках: Вездерук тоже навернулся, поднимается, бешено глядя на меня: — П-п-попалась! — выпустив плащ, он тянется ко мне. — Т-варь. Пячусь, пячусь… Приподнимаюсь. Он прыгает, придавливает ноги: — Ходила… тварь… дождался… думала, не узнаю?.. — Как ты меня нашёл? — пытаюсь отдышаться, тянуть время, надеюсь на помощь. — Кара-улил, — шипит Вездерук. — Знаю всех слуг. Х-ходил за тобой. Попалась. Он задыхается, как и я. — К-как? — я тянусь назад. — Как? Он мерзко скалится: — Умница, сама зашла туда, где никто не поможет. Отдышался. Но и я тоже. Сухой грохот разрывает воздух, мостовая вздрагивает. Снова грохот в стороне старого города. Вездерук бросает туда взгляд. Резко выбрасываю колено ему в подбородок, клацают зубы. Вой боли. Высвобождаю ноги, снова бью. Бежать, бежать…

***

На этот раз я в личине наёмника. Не самый безопасный «наряд», хоть ростом я теперь больше двух метров и скорее напоминаю шкаф, чем человека. В широком поясе припрятана серебряная бирка с моим гербом — знак особых полномочий и подчинённости самому мне. Рядом топает Фероуз в таком же пиратском виде, но он управляется со своим громадным телом не так изящно, как я: он больше маг, чем воин. В рюкзаке на его спине плещется жертвенное вино, две куропатки в клетке то и дело тревожно перекликаются «чирр-чирр», будто предчувствуют свою печальную судьбу. Тёмные дома старого города напоминают зубы в челюсти старика: крошащиеся, кривые. Дух города ослабел, пора бы сдаться. Дух города… невольно усмехаюсь. В те времена, когда я ещё не был Императором, а лишь главой отряда, затем — повелителем пустынных воинов, а дальше полководцем, королём и завоевателем, всех изумляло, как я, не имея ярко выраженного магического дара, умудрялся брать любую крепость, любой, даже самый укреплённый город. Я лишь усмехался (и до сих пор смеюсь), если мои победы приписывали сговору с демонами или духами, ведь это, по сути, правда. Пусть я не продавал ради этого душу, как считают некоторые, но в сговоре участвовал. Умение подчинить незримого духа города или крепости — вот один из моих ярко выраженных, но тайных даров: почитание духов места давно стало формальностью. Далёкие небесные, подземные и морские боги (вот в их существовании я сильно сомневаюсь, ибо их не видел) давно считаются вершителями судеб, и пока мои противники приносили жертвы и воскуряли благовония им, я под прикрытием Фероуза подкрадывался к цели, захватывал духа места, и тот вынужден был на своей территории подсуживать мне. Не скажу, что духи сильны, но когда узнаёшь все особенности местности и тайные переходы, расположение сил противника, запасы, численность населения, когда под твоими ядрами стены становятся податливее, огонь твоих стрел воспламеняет быстрее, а источники воды по твоему велению скудеют, победить намного проще. Дух моей столицы, Викар, очень древний, самый непокорный и буйный, он единственный умеет мне лгать и сопротивляться, он до последнего оставался верен королевской семье, из-за этого осада длилась год, а королева с дочерью сбежали. Именно из-за него я могу сдохнуть раньше времени. Куропатки в клетке за спиной Фероуза начинают лупить крыльями, верещат, заглушая каменный треск. В свете луны отчётливо видно, как старый дом впереди кренится. Он с грохотом падает на узкую мостовую, наглухо перегораживая улицу. Обломки камней долетают до моих громадных сапожищ. — Ты как всегда любезен, — ворчу я, уверенный, что падение старого дома устроил Викар. Интересно, почему он не свалил их мне на голову? Соседние дома тоже начинают трещать и рушиться, перегораживая переулки и соседние улочки. Камни сухо щёлкают, мостовая подрагивает. По ощущениям, обрушился целый квартал. Наконец всё стихает. — Он тебя обожает, — басит чужим голосом Фероуз. — О да. — Хочется плюнуть и уйти, но если сейчас отступлюсь, Викар совсем распустится и может даже дотянется до моего белого дворца. — Пойдём в обход. Фероуз едва слышно вздыхает. Он единственный знает о моих истинных способностях, но даже он не представляет, как сложно с Викаром. Мы ещё далеко от его сердца, но я ощущаю волны ненависти, а виски будто стягивает невидимая рука. — Мы принесли тебе жертвы, — бросаю я в пронизанный голубоватым светом воздух, в чёрные провалы среди старых камней. — Я пришёл поговорить мирно, заплатить. И спросить его о принцессе, но сомневаюсь, что он легко согласится её выдать (подозреваю, он должен чувствовать, если она живёт в городе). Но мне есть что ему предложить: снятие запрета на проживание в старом городе. Эти духи мест просто обожают близость людей. Подозреваю, что восемнадцать лет одиночества для старика Викара срок мизерный, но попробовать стоит. — У меня для тебя интересное предложение, упрямец. — Мысленно ругаясь, я разворачиваюсь и шагаю вниз по улице. — Чирр-чирр, — трепещут куропатки. Я зол, очень зол. Я завоевал страну, но не сердце её столицы. Фероуз бурчит себе под нос, заковыристые ругательства нашей родины не раздражают, а греют. Оглядываю дома, выискивая более крепкие здания: получить по голове не хочется. Фероуз, конечно, может меня прикрыть, но зачем рисковать? Над старыми домишками показываются крыши домов нового города. — Стой! — визжит мужчина. — Стой! Топот ног. Фероуз вскидывает руку, на кончиках пальцев разгорается пламя. Жестом останавливаю его: к нам кто-то бежит по перпендикулярной улице, но их, судя по звуку, двое: маленький и большой. Скорее всего, ограбление, нападение или муж решил проучить непокорную жену. Какая-нибудь не относящаяся к нам глупость. — Следи за Викаром, — велю я и, положив ладонь на рукоять, выхожу на перекрёсток. Лунный свет мерцает на светлых волосах девушки. Она смотрит через плечо на преследователя. Я узнаю обоих и от неожиданности ничего не делаю. Так и не глянув вперёд, Мун врезается в меня со всего маху. Я сгребаю её в охапку, не давая упасть. Ильфусс — или как его там — резко тормозит и чуть не падает. Сипло дыша, опирается на колени и волком смотрит на меня: — Она моя, отдай. — Уже моя. — Надменно смотрю на него сверху вниз. Часто вздымающаяся грудь Мун давит на запястье и ладонь. Девушка хрипит и дрожит, но уже пытается вырваться. — Она моя собственность, — шипит Ильфусс, его рука подрагивает, будто он с трудом сдерживается, чтобы не схватиться за висящий на поясе нож. Чувствую, как сзади выступает Фероуз. Злобно зыркнув на него, Ильфусс пятится. Оказавшись на расстоянии шагов в двадцать, вопит: — Отпусти её! Иначе расскажу страже! Вас будут искать за кражу собственности! — он аж подпрыгивает. — Я вас запомнил! — Да пожалуйста, — смеюсь я и, крепче притискивая Мун, разворачиваюсь. Щурясь, Фероуз слегка поводит рукой. За моей спиной что-то металлическое падает на мостовую. Понимаю: тот идиот нож метнул. Отчаянный малый. Смотрю на вырывающуюся Мун: не повезло девчонке заполучить такого беспокойного поклонника. — Уймись, — тяну её под прикрытие домов, хотя Ильфусс улепётывает прочь, его шаги стихают. — Я не причиню вреда. — Отпустите, — всхлипывает она. — Пожалуйста. Я отдам всё, что у меня есть. Фероуз поднимает взгляд от её кожаного ошейника долговой рабыни на моё лицо, и мы усмехаемся друг другу. — Ничего твоего мне не надо, — я ставлю её посередине улицы, подальше от домов, которые Викар при сильном желании может пошатнуть. — Только не убегай, тут одной опасно. Отпускаю. Мун смотрит исподлобья, её глаза кажутся тёмными. Щёки блестят, но она не рыдает, лишь пару раз судорожно всхлипывает. Недоверчиво нас оглядывает, явно ища возможность убежать. Мы выглядим наёмниками и сущими демонами. С её раскрасневшегося лица сходит кровь. Похоже, поняла, что от нас не сбежать при всём желании. Наверняка в её очаровательной головушке проносятся пошлейшие сцены с участием меня, её и Фероуза, мысль об этом обдаёт жаром: я не прочь с ней повеселиться, не будь она так этим напугана. — Ты чего ночью в старом городе забыла, девочка? — Я не подхожу, чтобы не пугать её ещё больше. — Что тебе здесь надо? — У-убегала, — она вытирает слёзы, смотрит исподлобья. Сейчас она ростом едва дотягивается до моего солнечного сплетения. — Не через весь город же ты от него бежала, — замечаю я, вспоминая расположение дома Октазии. — Вас бы стражники раньше остановили. Что ты делала в этом районе? Ты разве не знала, что старый город посещать запрещено? — Но вы-то здесь… — лепечет она и шагает назад. — Не смей убегать! Вздрогнув, она застывает, только кончики пальцев дрожат, и на щёку вновь вытекает слеза. — Господин, — мягко, насколько позволяет бас, напоминает Фероуз, куропатки отзываются резким «Чирр». — Луна на исходе. Поднимаю голову к небу: пора бы двигаться дальше, иначе не успею закончить ритуал до утра. Мун бросается прочь, но я в три прыжка настигаю её, хватаю за плечо и проворачиваю: — Ты с ума сошла? Мало тебе неприятностей? Мертвенно-бледная, она дрожит в моей лапище. — Прости, — я разжимаю исполинские пальцы, и она, закусив губу, сжимает плечо. — Мы не причиним тебе вреда. Что ты тут делаешь? — Никогда не понимал женщин: надо совсем не иметь ума, чтобы выйти из дома, когда только что выгнанный из-за тебя человек может быть рядом. — Хозяйка послала? В первое мгновение Мун отрицательно дёргает головой, но быстро начинает кивать: — Да-да, и она ждёт моего возвращения, если не приду — будет меня искать. Она из благородных, стражники отнесутся серьёзно. И богатая. Может меня выкупить. Октазия-то? Как же, держи карман шире. Но в её щекотливой ситуации такая ложь — надежда. Её откровенно трясёт. Похоже, наши расспросы ни к чему толковому не приведут. Вновь смотрю на ровный диск луны. Поворачиваюсь к Фероузу и протягиваю руку: — Давай поклажу. А её проводи до дома в целости и сохранности. Встретимся на выходе. Фероуз таращит глаза, смотрит на меня, на сжавшуюся девчонку. — Я не могу, — бормочет он. — Я должен тебя охранять. — Справлюсь. Это приказ, — я помахиваю пальцами. — Давай вещи. Он пронзительно смотрит на меня. — Приказ, — повторяю я, ловя на себе недоуменный взгляд Мун. До чего же она хорошенькая. Скольжу взглядом по её точёной фигурке, аппетитной даже в простой одежде. Может, ну его, Викара? — Сколько ты хочешь за ночь? — неожиданно спрашиваю я. Мун вспыхивает до кончиков волос: — Я не продаюсь, — она пятится, Фероуз удерживает её за плечо мягко, но настойчиво. — Я заплачу очень много, — поднимаю плащ, демонстрируя туго набитый кошель. — Всё по-честному? Она с трудом сглатывает и отчаянно мотает головой. Не скинуть ли личину, чтобы была посговорчивее? — Послушай, я… — делаю шаг к ней. Сзади с треском падает дом. Разворачиваюсь. — Уймись! В лунном свете кружится пыль. Тяжело дыша, разворачиваюсь к Фероузу и вновь протягиваю руку: — Давай вещи. Викар невыносим! Ярость заставляет забыть об упрямой девчонке, я стягиваю с плеч Фероуза пожитки: — Домой её проводи, — надеваю рюкзак. — Встретимся позже. Клокоча от гнева, направляюсь в соседний переулок.

ГЛАВА 4. Девушка, заинтересовавшая Императора Оглядев возвышающегося надо мной громилу бандитского вида, я чуть не умерла со страху. Видят боги, я была близка к тому, чтобы обмочиться. Но, невзирая на ужас, понимаю — наёмники странные. Их речь слишком мягка, в ней при всей столичной грамотности проскальзывают южные тягучие переливы (возможно из-за акцента и сходства ситуации, из-за того, что он тоже пах корицей, показалось, будто главарь взглядом и манерами смахивает на старшего мага Фероуза, спасшего меня от Вездерука в прошлый раз). Я ждала, что они воспользуются моей беззащитностью или продадут в настоящее рабство. Когда главарь стал предлагать деньги, я уже прощалась с невинностью, но обрушение старого дома вновь спасло меня. Повезло! Второй наёмник (или бандит, что порой одно и то же), с интересом меня оглядывает. В его взгляде чувствуется сила и готовность остановить меня, если попробую сбежать. Смотрю на дом, за которым скрылся огромный главарь с мощными руками, в которых, несмотря на ужас, я чувствовала себя почти уютно. Шаги и воркотня потревоженных куропаток стихают. — А куропатки зачем? — шепчу я. — Не твоё дело. Иди, я должен проводить тебя до дома. Шевелись. Недоверчиво смотрю на него снизу вверх, на массивный подбородок с короткой бородой. Неужели меня в самом деле только проводят? Как-то слишком хорошо, чтобы быть правдой. Скорее уж поверю, что он треснет меня по голове и утащит в притон. Но иду. — Не бойся, — басит наёмник, топая сапожищами. — Приказа я не ослушаюсь и доставлю тебя в целости и сохранности. — Я ещё девушка, — нервно поясняю я. — Ты… — И это не трону, — усмехается он. — Если сама не захочешь. — Не хочу! — подпрыгиваю я и оглядываюсь через плечо. Наёмник подёргивает бороду. Краснея, уточняю: — Что-то не так? — Я должен быть с ним. — Так идите, я сама дойду. — Он терпеть не может, когда его не слушаются. — Пересидите где-нибудь, потом скажете, что проводили. — Не хочу лгать. Он не любит это ещё больше, чем непослушание. — Суровый, — буркаю я и топаю дальше. Чувствую взгляд на спине. Со всех сторон уже жилые дома, но ставни и ворота закрыты, да и… не думаю, что смогу убежать от такого великана. Потираю плечо, за которое меня схватил главарь — точно будут синяки. — Сколько тебе ещё до выкупа? — наёмник отстал на полшага, но сверлит взглядом спину. Я так сосредоточилась на своих ощущениях, на ожидании внезапного удара, что не сразу понимаю, о чём он. Наконец отвечаю: — Семь полновесных серебряных. Плюс деньги за питание, одежду и проценты. — Одна ночь с ним позволит тебе выкупиться. Всё будет честно. Можно даже с контрактом. Сто полновесных серебряных. У меня дыхание перехватило: такие деньжищи! Сбившись с шага, продолжаю путь. Эти деньги помогли бы не только выкупиться мне, но и выкупить часть земли, занятой нашей семьёй. Эти деньги бы изменили всё… но… как я изменюсь после такого заработка? Как после этого смотреть людям в глаза? Я же сгорю со стыда. — Не думаю, что смогу с этим жить. — Со ста серебряными? С ними очень легко живётся. — Совесть не купишь. — О, это утверждение наивной девушки: всё продаётся и покупается, нужно лишь предложить правильную цену. Сто пять полновесных серебряных. Мой господин искусный любовник и занимает высокое положение в обществе, любая женщина почла бы за честь предложение разделить с ним ложе. Тебе же предлагается плата. Высокая. А если понравишься ему — он тебя одарит золотыми браслетами. Они точно южане (хотя и не выглядят ими, слишком светлые), это у них там принято любовницам браслеты дарить. Высокое положение в обществе… может, он из свиты самого Императора (он много своих соотечественников в столицу притащил). — Не глупи, — с нотками раздражения отзывается мой невольный спутник. — Могу накинуть ещё десять монет, но это уже явный перебор. Его попытка сторговаться помогает тугому узлу страха, засевшему во внутренностях, развязаться: скорее всего, они и впрямь не бандиты (те бы церемониться не стали). — Не упускай такую возможность, девочка. Ну посуди сама, что тебя, нищую, ждёт в будущем? Работа да мужлан какой-нибудь, который будет драть тебя в постели за мизерное вознаграждение. А тут у тебя есть возможность насладиться искусными ласками на шёлковых простынях, ещё и заработать на этом. А если господину очень понравится, ты озолотишься. — Я бы хотела, чтобы всё было по любви. Даже если я не получу за это ни монетки. — О глупая женщина, зачем боги дали тебе красоту? Зачем Шенай поцеловала тебя в колыбели? Только чтобы ты бездарно растратила свои прелести? О… Пустынную богиню страсти Шенай особенно почитали содержанки и проститутки, шествия в её честь устраивали… — С чего бы Шенай меня целовать? Я не в пустыне родилась. — Я уже думала, как оторваться от своего охранника: если он предложит плату за меня Октазии, она превратит мою жизнь в кошмар. — Шенай добра, она целует детей чужих народов, чтобы они тоже были прекрасны. Прояви уважение. Сто двадцать монет. Смотрю по сторонам: квартал знакомый, но никакой возможности улизнуть, никакого лаза или узкого переулка, в котором мог бы застрять идущий за мной громила. Если он не дурак, он уже сообразил, что проще перекупить мои долговые обязательства. Конечно, по ним я не обязана отдаваться хозяину, но так меня могут увезти из страны или заставить пользоваться дорогими вещами, которые впишут в стоимость долга, навечно превратив в рабыню. И это только мягкие методы… — За сто двадцать монет можно купить много женщин, — продолжаю высматривать пути отступления. — Почему бы не купить тех, кто умеет это делать? Зачем вашему искусному господину какая-то неумеха? — Не знаю, но он пожелал тебя. Подкупить захотел — это редкость. О, так у его искусного хозяина ещё и проблемы с этим самым, раз он редко хочет. А этот хмырь просто выслужиться хочет. Вновь смотрю по сторонам. В конце улицы какое-то движение. Сердце обмирает: неужели патрульные? — Последние лет десять он даже не участвует в выборе наложниц. Можно подумать, мне есть до этого дело. Соглядатай продолжает: — Нехорошо, когда мужчина пускает в свою постель женщин без душевной к ним склонности. — Когда так делает женщина — это тоже нехорошо. Он возмущённо отзывается: — Мой господин прекрасен и искусен! Если узнаешь его, склонность обязательно появится. К тому же ты женщина, ты создана услаждать мужчин. Патрульные приближаются, я почти слышу мерное бряцание оружия. — Так что пойми: я не успокоюсь, пока ты не согласишься… — Ааа! — я мчусь к стражникам. — Убивают! Спасите! Помогите! Патрульные выхватывают мечи, изумлённо глядят на меня, за мою спину. Бросаться на защиту не спешат, но я сворачиваю в подворотню и мчусь со всех ног. — Воровка! — кричит опомнившийся провожатый. Снова поворачиваю, бегу-бегу, ныряю в переулки, закутки. Сердце барабаном стучит в висках, пот застилает глаза. Мышцы горят, но я бегу, пока не оказываюсь в знакомой лавке. Хозяйка меня знает. Говорю, что на меня напал мужчина, какой-то из благородных, попытался взять силой, и она прячет меня в своих комнатах над лавкой. Её травяной чай помогает успокоиться. Только когда я пробираюсь в просыпающийся дом Октазии, до меня доходит: если эти мужчины благородные, то они окажутся среди гостей на балу, который мне придётся обслуживать. Ужас сковывает меня ледяными объятиями. Что же делать, чтобы не попасть во дворец? Может, выпить отравы? Сильно пораниться? Надо обдумать и такие варианты.

***

Викар — тёмно-лиловый осьминог размером с дом. Призрачное тело покрывают светящиеся голубые контуры-круги, они мерцают и сжимаются. Духа вижу только я. Он лежит в котловине старого фонтана, поставленного на месте источника, вокруг которого когда-то образовалась стоянка, превратившаяся в деревню, затем город, а позже в столицу одноимённого королевства Викар. В наказание ему, а не по глупой прихоти, я велел отстроить новый Викар и запретил жить в старом. В новом Викаре только зарождается дух, он слаб и живёт в моём дворце. А эта жирная гигантская тварь сидит здесь и ставит мне палки в колёса. — Я к тебе по-хорошему, а ты мне дом решил на голову опрокинуть, — качаю головой. — Мы же договорились. Огромные глаза, в черноте которых светится отражение луны, неотрывно смотрят на меня. Щупальца приходят в заметное только по перемещению кругов движение. Голос духа напоминает рёв штормового моря: — Ты слишком самонадеян, сын пустыни: я не хотел тебя задеть. Ты мне не нужен. Взмахиваю рукой: — Ты решил от нечего делать немного изменить планировку? — Возможно и так. — Кому ты это рассказываешь? Я знаю, сколько сил нужно духу, чтобы проделать такое с домами. У тебя была какая-то цель. — О, неужели сын пустыни полагает, будто я расскажу? — в рёве моря слышится издёвка. — Мне плевать на причины. Я лгу, но у меня куда более важная цель. Снимаю рюкзак и отстёгиваю кувшин с жертвенным вином из винограда, пряностей, золотого и костяного порошков. Своей силой изменяю его и швыряю в духа. Кувшин разлетается вдребезги, вино вспыхивает, превращаясь в дымную пищу духа. Викар горд, но голод делает своё дело, его щупальца судорожно хватают сочащийся дым, впитывают. Интересно, много ли осталось людей, способных, как и я, накормить духа? — У меня к тебе предложение, — беру клетку с куропатками. Они жмутся друг к другу. Смотрю в чёрные глаза с лунными бликами, предчувствуя отказ: в них ненависть, сколько бы я ни кормил. — Помоги найти принцессу, и я вновь заселю старый город. Викар судорожно дёргается, кольца вспыхивают, смещаются, жмутся, щупальца перекатываются. — Какую принцессу? — рокочет морской голос. — Ты понял, какую. Не прикидывайся дураком. Ты помог увести её от меня. Хотя я клялся оставить её и королеву в живых, окружить их достойными почестями, — просыпается застарелая злость, и голос предаёт меня, повышаясь и наполняясь тягучими звуками пустынного наречия. — Она сейчас в городе? — Сын пустыни, я не отвечу на твой вопрос, даже если применишь силу. Он сжимается на дне котловины, поверх края выглядывает конус макушки и один глаз. — Я не причиню ей вреда. Я хочу выдать её за своего сына. — А твой сын этого хочет? Хочет ли этого принцесса? — Уверен, они прекрасно поладят. И после моей смерти она станет императрицей. Разве ты не хочешь, чтобы старая кровь вернулась на трон? — Мне надо подумать. — Викар показывает второй глаз. — А пока покорми. Хочется рычать, но… духи они такие. Особенно этот, самый огромный из встреченных мной. Даже сила не может подчинить его полностью. В раздражении я сгребаю дёргающихся куропаток за шеи и, изменив магией, швыряю Викару пылающую призрачную плоть. Щупальца мгновенно утягивают птиц вниз. Раздаётся чавканье. Чёрные глаза неотрывно следят за мной. Даже дойдя до границы старого города, я чувствую их тяжёлый взгляд. Первым оказавшись на месте встречи, сажусь на кромку фонтана. Хрустальные капли мутят воду, скрывая за рябью блестящее дно. Гнев постепенно уходит, сменяясь воспоминаниями о Мун. Что она делала в столь поздний час возле старого города? Постепенно недоумение вытесняется мыслями о её внешности. Её упругая грудь так грела руку. А её губы — целовал бы и целовал. И обнимал бы гибкую талию, гладил бёдра — до чего соблазнительная девчонка. Интересно, за сколько она пойдёт ко мне в наложницы? Тяжёлую поступь преображённого Фероуза слышу издалека, разворачиваюсь: он неспешно приближается, и по выражению лица видно, что что-то не так. — Она сбежала, — сразу предупреждает Фероуз. — Когда стражники проходили, заверещала и сбежала. Усмехаюсь. И он облегчённо выдыхает. Присаживается рядом. Вместе смотрим на розовую кромку над плоскими крышами простых глинобитных домов. — Рад, что не сердишься, — признаётся Фероуз. — Женщины слишком непредсказуемы… Может, Викар тоже женщина? — Ничего не сказал? — Обещал подумать. Но если принцесса не в столице, от него мало прока… — вздыхаю. — Ещё пара таких балов, и я эти праздники возненавижу. — Ты и так их не особо любишь. Почему бы не объявить поиск принцессы без всех этих балов. — Я же говорил, моим добрым намерениям могут не поверить и спрятать принцессу, а так, когда цель бала — найти принцу невесту, ей выгодно попробовать соблазнить Сигвальда, чтобы получить корону предков. — Да… но это так разорительно! — И не говори, — отмахиваюсь. — Казначеи скоро поседеют. Одно утешает: народу это вроде как нравится… — смотрю на свои руки и почему-то вспоминаю Мун. — Та девушка… — Можно обыскать дома возле места, где она сбежала, поспрашивать… — Это Мун. Она служанка Октазии. — Вы уже встречались? — Под твоей личиной. Гнавшийся за ней идиот — бастард брата Октазии. Ильфусс. Его стоит прижать, чтобы не распускал руки. — Да, конечно… Девушку привезти? «Я не продаюсь», — прозвучал в мыслях её звонкий испуганно-оскорблённый возглас. — Если захочет, — поднимаюсь, и Фероуз встаёт следом за мной. — У меня достаточно женщин, чтобы не возиться с какой-то почти рабыней. — Да, конечно. Мы идём по просыпающемуся городу, и приятные мысли о Мун, предвкушение встречи с ней сменяется тошнотворным ужасом перед тем, что и на предстоящем балу поиски закончатся ничем. Я стараюсь не думать о том, что принцессы в империи может просто не быть.

***

Усталость подкашивает ноги, превращает руки в безвольные плети и убивает разум. Только осознание, что после ночной беготни телу требуется пища, заставляет впихивать в себя сладковатую кашу. Хочется положить голову на стол и уснуть. Может даже навсегда. Гул разговоров и звон посуды не утихает ни на секунду, мне он кажется жужжанием пчёл. Пчёлы летают над ароматными цветами хмеля, жужжат, жужжат, вечно залетают в дом, пугают Фриду… Я иду по дорожке, и пчёлы жужжат, Фрида выскакивает на крыльцо и распахивает объятия: — Мун, ты приехала! — Я бы ни за что не пропустила твою свадьбу! — бегу к ней, её руки тянутся обнять… — Мун! — чужой голос. Меня встряхивают, открывая от стола. — Мун, просыпайся. Моргая, оглядываюсь: завтрак закончился, кухарка потягивается рядом. Её помощницы складывают посуду в деревянные кадушки. Еле поднимаюсь и волоку отяжелевшие ноги к ним. — Эй, — окликает кухарка. — Тебе же сегодня во дворец. — Уже? — столбенею я. — А то!.. Ты, часом, не приболела? — Да. Совсем плохо, — я оседаю на скамью и роняю голову на стол. — Кажется, я что-то подцепила. — Или всю ночь не спала, — буркает сзади старушка, желавшая меня сосватать. Она бы со вчерашним «бандитом» нашла общий язык. — Я заболела, — с самым несчастным и убитым видом я покидаю кухню и плетусь в поисках Октазии: грохнусь перед ней в обморок, пусть видит, что до дворца я не доберусь. Слуги снуют туда-сюда, мне их движения кажутся немыслимо стремительными. Все готовят хозяек к балу, к возможности породниться с императорским родом. И хотя настроена я решительно, мне страшно. Не уверена, что Октазия не устроит что-нибудь такое, что заставит меня стрелой мчаться во дворец. Например, припишет к долгу потери от неполученной за мою работу оплаты. Так что надо очень убедительно изобразить болезнь… За лекаря и лекарства она тоже долг припишет… Может, поработать во дворце — неплохая идея? Застываю посередине коридора, пытаясь затуманенным разумом просчитать последствия отказа от работы во дворце. Даже если бы я слегла с болотной лихорадкой, Октазия меня бы со свету сжила за упущенный доход. И не исключено, что столько слуг она отдаёт во дворец, желая сделать нас своими соглядатаями и союзниками. Мимо проносятся девушки с бальными нарядами. Ноги подкашиваются, прислоняюсь к холодной стене. Дышать тяжело. Слишком устала, слишком испугана. Так хочется к маме. Наворачиваются слёзы: хочу домой, подальше от этого проклятого города, от Октазии. — Мун, ты в порядке? — Новенькая служанка касается моего плеча. — Там внизу уже собрались. Минут через пять выходим. — Куда? — Во дворец. Там пропуск… Ты ведь тоже должна идти… Или ты заболела? — Я… — Работа на балу сократит время долгового рабства на неделю. Здесь меня ждут упрёки Октазии. Где-то рядом караулит Вездерук. Сглотнув, шепчу: — Уже иду. Просто не выспалась. Нас будет несколько сотен слуг, я постараюсь взять работу на кухне и не высовываться из служебных помещений. А ещё оденусь, как старушка, и буду неопрятна — вероятность, что я кому-нибудь приглянусь, ничтожно мала.

ГЛАВА 5. В императорском дворце Когда меня только привезли в Викар, первый месяц Октазия не отпускала меня в город. Вышла я только через два месяца — столько времени потребовалось, чтобы смириться с новым положением и тоской по дому. Новый Викар был прекрасен, хотя и не трогал душу. Дворец я видела лишь издалека, самое близкое — подходила к началу широкой мощёной дороги в гору, на которой он блистал. И вот теперь я поднялась по мраморному пути с остальными слугами и увидела белый дворец во всей красе мощных стен и вязи куполов, резных арок, колонн, статуй и прекрасного сада. А затем вошла в сумрачные глубины служебных помещений: распорядитель, оглядывая свежеприбывших, сортировал нас по внешности, отправляя более симпатичных во дворец. Мне не повезло, хотя я надеялась попасть в число тех, кого оставили в городе для мероприятий на открытом воздухе: приглашённых было столько, что даже императорский дворец их не вмещал. Интересно, как принц собирался выбрать девушку в такой толпе? Итак, я благополучно оказалась во дворце, упросила приписать меня к кухне, юркнула на склад, из которого выносили мешки с мукой и, спрятавшись за ящиками, наконец-то задремала.

***

— Такое чувство, что дворец штурмуют, — говорю я, услышав тихие шаги Фероуза. В окно, на подоконник которого я опираюсь, видно растекающихся по саду девушек. Я сочувствую Сигвальду, вынужденному изображать, будто ищет возлюбленную среди гостей. Фероуз выглядывает и кивает: — Даа. Настоящий штурм. Мун здесь. Мне становится немного тепло от этого известия, я оправляю тяжёлый алый плащ со львиной головой на левом плече. Угораздило же меня придумать такое геральдическое украшение, совсем был больной на голову, не думал, как неудобно таскать это на себе, и это сейчас, когда я в расцвете сил, а если состарюсь? Если доживу до старости — мысль обжигает, хочется вина. — Значит, согласилась, — самодовольно ухмыляюсь я. — Мм… — теребя бороду, Фероуз искоса смотрит на меня. — Нет. Вчера я предлагал и она отказалась. А сегодня, когда отправился к Октазии сделать предложение в своём высоком статусе, девушка уже отбыла во дворец в числе прочих слуг. Она отметилась у дежурного, но… пропала. — Так найди её! — Я оставил описание стражам, как только её найдут — проводят ко мне. Потираю переносицу — Прости, не стоило повышать голос. Понимаю, ты сделал всё возможное. Эти балы меня убивают. — Не они, проклятие. — Да. Проклятие. — Запрокидываю голову, провожу пальцами по диадеме с крупными рубинами. — Императорская корона тяжела… Разбойником быть веселее. Фероуз смеётся: — Я говорил, что ностальгия замучает. Но ты не умеешь останавливаться. — Не умею. И другие не умеют ни останавливаться, ни доверять. Я мог бы быть верным полководцем, но когда всякий хозяин и сосед, убоявшись твоей славы, пытается убить, нет иного выбора, кроме как самому стать хозяином и избавиться от зубастых соседей, — вновь смотрю в окно: нарядные девушки, щебеча и осматриваясь, рекой текут в просторные залы. — Сколько же в империи девушек на выданье? — Да, по результатам переписи всё выглядит не так… масштабно. — Кажется, я старею. — Неужели? — Иначе с чего бы столько прекрасных дев вызывают у меня ужас, а не радость и предвкушение? — Я снова поправляю тяжёлый плащ, золотой обруч с алыми камнями, широкий пояс шаровар и кинжалы. — И да начнётся бой. — Удачной охоты. Первым выхожу из покоев, спиной ощущая присутствие и поддержку соратника и друга.