***

Викар сильно отвлёк меня, но не обманул. Покончив с изнуряющим наказанием, я в полной мере ощутил весь ужас ситуации: принцесса покинула столицу и явно намерена прятаться, а если её не будет во дворце, как она влюбится в Сигвальда, а он в неё? Я чуть не поседел от ужаса, ведь одно дело искать человека, не ведающего о его поиске, и совсем иное того, кто поимки избегает. Но стоило мне подумать, как я догадался: принцесса пойдёт к семье. Как зверь бежит к норе, в место, где считает себя в безопасности. Даже я мальчишкой бежал из рабства к дому, чего уж говорить о девчонке. Я сразу же отправил отряд к её семье. А потом… потом послушал интуицию, много раз спасавшую меня в битве, и поехал сам. Теперь принцесса в моих руках, и больше я её не отпущу. Укутанная полами моего плаща, заливаемая проливным дождём, Мун жмётся ко мне напряжённо, испуганно. Её мокрый затылок то и дело задевает меня по подбородку, и хочется закрыть глаза. Вода смывает чарующий запах крови. После короткого боя сердце ещё бешено стучит в груди. Я скучал по сражениям. Меч тосковал по плоти врагов. И я до сих пор наслаждаюсь дождями, побывать под которыми мечтал в детстве. Поездка во всех отношениях великолепная. — Моя сестра… — Голос Мун едва пробивается сквозь цокот копыт и гул ливня. — Что? — Вы… вы… — Она сжимается в моих руках. — Не обижайте её. — Зачем мне её обижать? — плотнее прижимаю Мун. Она горячая, крепкая и будит желание. — За… за удар. Я же ударила вас по голове. Простите. Усмехаюсь, невольно поглаживая её по животу. Мун обмирает. До города осталось совсем ничего, но я с удовольствием затянул бы это милое путешествие — если бы не опасение, что принцесса подхватит простуду. Даю шенкелей, и конь ускоряет шаг. Солдаты подгоняют своих коней. — Простите, — повторяет Мун. — Я… я больше не буду. — Надеюсь, — фыркаю ей в затылок. С минуту мы молчим, и я глухо добавляю: — Надо было сказать «нет». — Я испугалась. — Я догадался. — Вы меня убьёте? Мне даже не смешно: — Нет. — Высечете? — Нет, — обхватываю её упругую грудь, облепленную промокшей рубахой. Мун сжимается. Огонь желания струится по венам, собирается в паху. Оглаживаю грудь, ладонью чувствую отвердевший сосок. Но Мун по-прежнему страшно напряжена, не откликается на ласку, и я опускаю руку на талию, задумчиво тяну: — У меня на тебя другие планы.

ГЛАВА 9. Невеста поневоле Снова заговариваю уже в городе: приказываю отправить бандитов в тюрьму и, как полагается, на рассвете всыпать им по пятнадцать плетей за нападение на девушек. До самого дворца Мун не произносит ни слова, я кожей чувствую её страх. Она то и дело поглядывает на солдата, везущего на загривке беспамятную девушку, закутанную в плащ. Сестра… Не исключено, что в день, когда королева всадила мне в плечо отравленный кинжал и сбежала с дочерью, она была беременна. У нас может оказаться две принцессы, в два раза больше шансов снять проклятие. С этой надеждой я въезжаю во внутренний двор. Фероуз выходит на крыльцо, и дождь перестаёт падать на меня, продолжая заливать стражников. Сквозь мутную пелену укоризненно смотрю на друга, но тот или не видит или изображает, что не заметил моего осуждения. Поворачиваюсь к солдату с ношей. — Девушку во дворец. — К Фероузу. — Нужны два лекаря. И диадема. Ссаживаю Мун и, придерживая её за шиворот, спрыгиваю на мокрые плиты. Фероуз дожидается, когда я ступлю под навес портика, и лишь после этого исчезает в дверях. Мун тянется к сестре, и я, не выпуская воротника её рубашки, позволяю подойти. Так и идём до ближайшей комнаты. Солдат укладывает темноволосую девушку на софу и, повинуясь жесту, уходит. Бросившись к сестре, Мун растирает её безвольные руки, причитает. Возвышаясь над ними, оглядываю стёртые в кровь, грязные ноги Мун. На шее у неё краснеют ссадины. При мысли о том, чем могла закончится встреча с бандитами, стискиваю кулаки. Фероуз является с лекарем, служанками и драгоценной диадемой. — Проверь вторую, — бросаю я. Служанки снимают с меня плащ, накидывают на плечи полотенца. С Мун стаскивают куртку. Оглянувшись на меня и получив одобрительный кивок, с неё тянут блузу. Охнув, Мун ухватывает ворот и испуганно смотрит на меня. — Тебя нужно вытереть, — поясняю терпеливо, хотя больше всего хочу накричать на неё за глупый, чуть не кончившийся катастрофой побег. — Не спорь. Её плечи поникают. Склонив голову и прикрываясь руками, Мун позволяет снять рубаху, быстро закутывается в одеяло. Фероуз кладёт диадему на голову лежащей девушке, но в камне не загорается ни искры. Жаль. Едва диадема оказывается на светлых волосах Мун, камень ослепительно вспыхивает. — Просто проверил, — поясняет ей Фероуз и прячет диадему за спиной. — Зови Сигвальда, — я тоже стягиваю липкую рубаху. — Ему пора познакомиться с невестой. Вскинув брови, Фероуз теребит бороду. Взглядом приглашает отойти. Не хочется выпускать Мун из поля зрения, но на окнах узорчатые решётки, дверь одна, и от сестры, даже если та не родная, Мун вряд ли убежит. Вытираясь, я следую за Фероузом в озарённый светильниками коридор. Тот плотно закрывает дверь и очень пристально, нехорошо смотрит на меня: — Ты уверен, что её стоит выдавать за Сигвальда? От неожиданности я вскидываю голову, отступая: — А за кого ещё? — За тебя, — тихо, но очень серьёзно отвечает Фероуз. Нервная улыбка дёргает мои губы, я позволяю ей остаться: — Нам нужно, чтобы она взаимно полюбила. Взаимно, понимаешь? Он накручивает бороду на палец. Впервые это раздражает. Напоминаю: — Я никогда не влюблялся и, подозреваю, просто не способен на это. Я не могу так рисковать. А Сигвальд, он… — взмахиваю рукой. — Он просто создан для романтики и всей этой ерунды. Ты читал его стихи? Он только и думает о любви к прекрасным девам. Вот и пусть любит — это то, что нам надо. И он достаточно красив, чтобы покорить сердце девушки. И… Тёмный взгляд Фероуза заставляет меня умолкнуть. Так мы и стоим в коридоре под шум проливного дождя. — Подумай хорошенько, — просит Фероуз. — Как бы ты не пожалел о своём первоначальном решении… Будут ещё распоряжения? — Нет. Коротко поклонившись, он уходит, а я пытаюсь осмыслить сказанное… Он что, думает, я могу влюбиться в принцессу? Да ещё за оставшийся месяц? С усмешкой покачав головой, возвращаюсь в комнату, чтобы присмотреть за Мун и вскоре познакомить её с будущим мужем. ***

Укутанная в огромные полотенца, я сижу на софе и смотрю на Фриду, лекарь ощупывает синяки на её спине. Другой лекарь мажет ссадины на моих ногах, и боль отступает. — Она поправится? — сипло от ужаса спрашиваю я. Осматривающий Фриду лекарь кивает, не удостаивая меня взглядом. Зато Император смотрит. Кожей чувствую его взгляд, и к щекам приливает кровь. Ничего не понимаю. Почему Император возится со мной?.. Ему что, нравится, когда девушки его вазами бьют? Боюсь взглянуть на него даже украдкой. Дверь открывается. В лёгкой светлой рубашке и голубых шароварах принц кажется таким юным, что я не сразу его узнаю. Он обращает взгляд ярко-зелёных, как у отца, глаз на Фриду и недоуменно вскидывает брови. Ерошит свои светлые кудри. Он очень красив, но в его красоте есть что-то женственное и невинное, мягкое, в отличие от подавляющей яркой красоты Императора. — Сигвальд, — повелительный голос Императора отзывается вибрацией в моей груди. — Познакомься со своей невестой. Тяжёлая ладонь ложится на моё плечо. Округлив глаза, поднимаю лицо к Императору. Тот смотрит на принца. Тоже смотрю на принца. Он — на меня. Внимательно, осторожно. Косится на Фриду и снова смотрит на меня. Вдруг склоняется в глубоком поклоне: — Почту за честь стать вашим мужем. — Что? — неузнаваемо тонким голосом уточняю я. — Свадьба завтра на рассвете, — продолжает Император. — Созывай распорядителей и жрецов. Как кончится дождь, пусть сообщат в городе. — Да, папа, — кивает принц. — Всё будет исполнено. Он вновь смотрит на меня чистым, ясным взглядом. — Почему я? — шепчу изумлённо. Но стон Фриды заставляет меня забыть обо всём, бросаюсь к ней. Её густые чёрные ресницы дрожат, она поворачивается на бок. Принц приближается к нам: — Кто это? — Моя сестра, — сжимаю её руки. Фрида распахивает небесно-голубые глаза. Изумлённо смотрит на возвышающегося над ней принца, на лекаря, меня, снова на принца. К её мертвенно-бледным щекам наконец приливает кровь. — Г-где мы? — сипло шепчет Фрида. — В императорском дворце, — поясняет принц. — Я Сигвальд, а это мой отец, — он указывает в сторону. — Император. Фрида порывается встать. — Не утруждайся, — роняет Император. Она застывает. Непонимающе смотрит на меня. — Я тоже ничего не понимаю, — уверяю я. — Сигвальд. — Одного слова Императора достаточно, чтобы принц отправился готовиться… к свадьбе со мной. Морщась от боли, Фрида садится и обнимает меня. Всхлипывает. Лекарь деловито мажет её спину вонючей мазью. — Девушки, мы должны вас осмотреть, — говорит другой, старый лекарь. — Пожалуйста, встаньте и дайте нам сделать своё дело. Ну или хотя бы не держитесь друг за друга, здесь вы в безопасности. Не чувствую себя здесь в безопасности, но Фриду должны осмотреть, да и моя спина ноет, а ссадины на шее и руках зудят. Вздохнув, поднимаюсь и, уставившись в пол, позволяю седому лекарю стянуть с меня полотенца. Лёгкими уверенными движениями он заставляет меня проворачиваться. Касается спины, исцарапанных рук, незамеченной ранее ссадины на бедре. Оглядывает шею и, запрокинув моё лицо, всматривается в глаза с холодным любопытством. — Ничего серьёзного, — бормочет он. — Большинство ран исчезнет к утру. — Это хорошо, — раздаётся голос Императора. Подскочив, прикрываюсь руками и изумлённо смотрю на него, сидящего на тумбочке в углу. — Не хватало, чтобы принцесса шла под венец побитой. Мои щёки пылают. Кажется, я сейчас вся покраснею и оплавлюсь от жара. К счастью, Император отводит от меня яркий изучающий взгляд. А я тяжело дышу, как загнанная лошадь. Будто услышав мой невысказанный вопрос, Император поясняет: — Нет, я не оставлю тебя, пока не передам с рук на руки мужу. У меня нет ни малейшего желания снова за тобой бегать. Мне невыносимо жарко. Дрожащими руками натягиваю полотенце. Но снова приходится его снять, чтобы лекарь намазал меня мазями. Фрида краснеет рядом. Но Император на меня больше не смотрит.

***

Снова начинается дождь. Полулежу на софе, сторожу. В огромной постели под куполом полога уже спит Фрида, а Мун сидит в изголовье, у единственной горящей свечи, и смотрит на ажурную решётку, задумчиво перебирает пальцами край расшитого одеяла. Возможно, мечтает провести эту ночь с матерью, которую считала родной. Я отправил за её родителями, но не уверен, что они успеют к бракосочетанию. — Значит, я принцесса? — в мягком голосе Мун слишком много горечи. — Да. Я же говорил, — тереблю кисточку на кушаке. — И да, это точно: родовой камень не обмануть. — Получается, — она облизывает губы. — Выходит, ты убил моих родителей? — Отца, — скольжу взглядом по её шее, груди. — Мать сбежала с тобой. Я собирался жениться на ней, чтобы укрепить права на трон, хотя она и была приезжей. Но она предпочла убежать. О том, как ты попала в свою нынешнюю семью, лучше спросить у них. Закрыв глаза, Мун едва различимо произносит: — Теперь понимаю, почему в долговое рабство отправили меня. Так вот она о чём думает. Наверное больно, когда родители тебя продают. Поморщившись, Мун отпивает из чашки. Морщится сильнее. Сонный отвар гадкая штука, но начинаю думать, что без него она не уснёт. — Теперь твоя семья — мы, — продолжаю крутить кисточку. — Мы будем заботиться о тебе, любить и уважать. Твои беды закончились. — Не хочу быть принцессой. Хмыкаю, киваю: — Ничего не поделаешь — ты принцесса. Это неплохо. — Я, конечно, мечтала о достатке, но… не до такой степени. Я… не хочу стать императрицей… потом. — Ну, я тоже как-то не горел желанием, — пожимаю плечами. — Но не всегда всё происходит так, как нам хочется. Она удивлённо смотрит на меня. Приоткрытый рот так соблазнителен — подошёл бы и поцеловал. Становится жарко. Отвожу взгляд. — Как это не горели желанием? — в голосе появляется возмущённый звон. — Вы столько лет потратили на завоевания, стольких убили. Моего отца в том числе. И теперь утверждаете, что не хотели? Зачем же тогда всё это? Разглядывая золотую кисточку, почти невидимую в сумраке, уныло поясняю: — Ты очень скоро поймёшь, что у всякой власти и силы есть ограничения, а некоторые действия являются лишь началом цепи событий, и, тронув первое звено, ты должен дойти до последнего или сдохнуть. — Но… почему? Ладно у простых людей, вроде меня, но… у вас? Вы же были королём, зачем вы завоёвывали соседние государства? Разве вам было мало? — Мне и того было много. Сейчас мало кто помнит, но соседи кидались на меня, точно бешеные псы. Одни не могли примириться с простолюдином на троне, другие боялись, что я пойду на них войной. Третьи хотели поживиться за счёт моих территорий. Я был любезен, клялся всеми богами в своих мирных намерениях, слал дары, но это не слишком помогло, — смеюсь и накрываю глаза ладонью. — О, что были за времена. Я спал в кольчуге. Под кроватью. В соседней от своей спальне. Каждую минуту ожидал нападения. — Но ради чего? — Хотел жить, — опускаю ладонь, вожу пальцем по шёлковой обивке софы. — Чем я всегда не нравился моим врагам, так это моим категорическим нежеланием умирать. И враги почему-то всегда появлялись, хотя, видят боги, я старался этого избежать. — Не может быть. — Чего именно? — вскидываю взгляд на очаровательное, хмурое личико. — Разве трудно поверить, что всё, чего я хотел, это просто дом, в котором я и моя семья будут сыты и в безопасности? Поверь, моя прекрасная принцесса, — (её щёки наливаются румянцем), — мои планы были ничуть не более грандиозны, чем твои, но я стал Императором, как тебе грозит стать императрицей, — ухмыляюсь. — Надеюсь, нескоро. — Разве вы не мечтали стать королём? — Нет. Но в какой-то момент подумал, что король — он главный в стране, выше его нет и, значит, дом короля самый безопасный. И сытый. — И вы убили своего короля? — её губы презрительно изгибаются, в потемневших глазах страх. Пожимаю плечами: — К тому времени он уже собирался убить меня, недовольный тем, как сильно любит меня армия. Но боги были на моей стороне: конь оступился — и стрела просвистела у моего лица, — провожу пальцем по почти незаметному шраму на скуле. — В другой раз подаренный накануне мангуст задушил ядовитую змею. Предназначенное мне вино хлебнул мальчишка-слуга — и умер в страшных муках. Её страх становится осязаемым, и я молчу об ударе меча, принятом на себя моей женой. О том, что двух моих первенцев изрубили в постели, пока я сражался с убийцами в своей спальне. Я уже не помню, сколько раз моя жизнь висела на волоске. Даже эти когда-то невыносимые воспоминания теперь поблекли и словно принадлежат кому-то другому. — Время лечит, — произношу вслух, улыбаюсь. — Что было, то было. У тебя есть причины ненавидеть меня, но если поддашься этому глупому чувству — лишь отравишь свою жизнь вместо того, чтобы наслаждаться ею. Обхватив кружку руками, потупившись, Мун пьёт сонное зелье. Отставляет посудину к свече и склоняет голову на спинку кровати. Внимательно смотрит на меня. Признаётся: — Не уверена, что получится. Вам не стоило говорить, кто я такая. Если бы вы просто женили меня на вашем сыне, я бы могла быть благодарна, но теперь я думаю, что смотрю на убийцу своего отца. А возможно и матери, ведь не просто так я оказалась в чужой семье. — Нет смысла лгать, когда правда скоро всплывёт. Ты бы задавалась вопросом, почему именно тебя, простую вроде бы девушку, выдали за принца, который видит тебя впервые. Ты бы думала и думала об этом. Успокоившись, стала бы вспоминать, и в один из дней задумалась бы, почему камень в диадеме вспыхивает от твоего прикосновения. Ну а свойства королевских регалий гореть на представителях рода узнать проще простого, — провожу по кудрям и добавляю рассеянно. — Конечно, мы могли бы сослаться на то, что ты незаконнорожденная дочь короля, но ты бы быстро выяснила, что твоя мать тебе не мать, а королева была загорянкой. Впрочем, последнее, наверное, ты и так знаешь. — Да. Она продолжает смотреть, и мне неуютно, хочется подвинуться, уйти от этого укоризненного взгляда. Он напоминает об ожоге невыносимой боли, точно мне в кровь выпустили рой взбешённых пчёл. Фероуз чарами заставил моё сердце биться, но от боли не избавил, и у меня была очень и очень невесёлая неделя, пока яд с кинжала королевы выходил из организма. Я даже пару раз позорно мечтал сдохнуть. Наконец Мун закрывает свои будящие воспоминания глаза. Грудь под тончайшей до прозрачности сорочкой мерно вздымается, но чувствую, что сон её ещё не накрыл. — А можно… можно я немного узнаю принца прежде, чем стать его женой? Фыркаю: — Что за бредовые идеи? Ты не простолюдинка, чтобы сначала обжиматься по сеновалам, а потом позор свадьбой покрывать. Её щёки снова наливаются румянцем. Приоткрыв глаза, она оглядывается на сестру. Насколько я понял по сбивчивому рассказу, та сбежала от жениха, потому что тот уродливый старик. При этом «старик», похоже, был моложе меня лет на пять. Женщины! Хуже — девушки! Напоминаю: — Твой жених молод и красив. Она странно на меня смотрит. — О, только не говори, что он не в твоём вкусе, — почти восклицаю я. — Да от него половина служанок без ума. Мун сильно краснеет: — А правда, что вы в одну ночь на спор лишили невинности сразу сорок служанок? — Не припоминаю, чтобы заключал такие пари. Это в принципе бессмысленно: какая радость за одну ночь сорок раз в крови мазаться? У неё краснеют уши, шея, грудь. Губы подрагивают. Она не просто испугана. Кажется, она в ужасе. Невольно ёрзаю: — Позвать какую-нибудь женщину, чтобы она тебе объяснила, что тебя ждёт? — А это так страшно, что надо готовиться заранее? — Зависит от обстоятельств, — точно Фероуз бороду, начинаю накручивать на палец кисточку кушака. — Может кого-нибудь позвать? Теперь она бледнеет. Сильно. — Через это проходит большинство женщин, это не смертельно, — кручу кисточку всё быстрее. — Обычно крови немного и только в первый раз. Это даже не всегда больно. Так что успокойся, возможно, тебе повезёт, и ты не почувствуешь ничего неприятного… И не бей Сигвальда по голове, она у него не такая крепкая. Её нервный смешок отзывается в моей груди приятным теплом. — Он же будет моим мужем, — грустно отзывается она. — Это совсем другое. Мужу можно. — Мне нравится твой подход. Помедлив, покусав губу, Мун тихо произносит: — Мне так не показалось. Тогда. — Если бы ваза разбилась не о мою голову, мне бы нравилось ещё больше, — улыбаюсь. — Постарайся об этом забыть, теперь всё иначе. — Да. — Мун поджимает колени к груди, обхватывает их руками. — Теперь иначе. — Есть какие-нибудь вопросы? — И… что мне делать, когда мы останемся наедине? — Расслабиться и постараться получить удовольствие, — преувеличенно бодро советую я. Разговор мне не нравится: эти вещи должна рассказывать женщина. Но раз сам вызвался, надо соответствовать. — Подходи к делу спокойно. Чем спокойнее и расслабленнее будешь — тем легче и безболезненнее всё пройдёт. Мм… может понравится не сразу. — Умолкаю под её пронзительным взглядом. Неуверенно добавляю: — А может понравится. Чем это будет делаться, ты уже видела. — А у принца такой же огромный? — шепчет Мун. За окном шепчет дождь. Осмысливаю вопрос. — Не знаю. Не интересовался. Возможно. Не знаю. У всех по-разному. Пытаюсь найти слова, чтобы объяснить, что такие знания не входят в число обязательных для родителей, но бросаю это занятие. Самое забавное — теперь мне тоже интересно. Но не у Мун же спрашивать после первой брачной ночи. Почему-то кажется, она бы ответила честно. — Скоро сама всё узнаешь, — с нетерпением жду, когда сонное зелье подействует. — Мне страшно. Удерживаю готовое сорваться с губ замечание, что бояться бессмысленно. Вместо этого уверенно обещаю: — Всё будет хорошо. — А если нет? — голос дрожит, слова сыплются неудержимо: — Если будет слишком больно? Если он не поместится во мне? Если, если… — Дети же помещаются, а они всяко больше. — Дети? Её ошарашенный взгляд мне совсем не нравится. С расстановкой поясняю: — Да. Дети. Потом именно через это место проходят дети. Ты видела головы младенцев? Так что можешь быть спокойна: всё поместится. Проглотил замечание «при должном умении». Глядя на потолок, задумываюсь об умениях Сигвальда. Женщины у него уже были, но как там с умениями дела обстоят? Надо же, чтобы всё прошло прекрасно — так взаимные чувства зародятся быстрее. Сигвальд не любит кровь, вряд ли его обрадует, если её потечёт много. А если Мун будет ещё неделю страдать после первой брачной ночи, то это осложнит дело, ведь у меня всего месяц. Хоть в самом деле сам её невинности лишай, чтобы всё точно прошло гладко. Едва сдерживаю нервный смешок: уже попробовал, и кончилось это моей кровью. Глаза Мун закрыты, она дышит размеренно. Сонное зелье подействовало. Медленно поднимаюсь с софы. Тихо иду. Дыхание Мун не изменяется, лишь слегка вздрагивают ресницы. Сквозь ткань видна форма грудей, соски. Почти не дыша отворачиваю одеяло. Обхватываю тонкие щиколотки Мун, немного скользкие от целебной мази. Покраснение на ссадинах прошло. Медленно-медленно выпрямляю её стройные, крепкие ноги. Вновь по телу растекается огонь, плоть наливается кровью. Подсовываю руку под колени, другую — под плечи Мун в шёлке густых волос, и аккуратно укладываю её в постель рядом с сестрой. Вновь оглядываю соблазнительные изгибы тела. Я хочу Мун почти невыносимо, но я желал многих женщин, и Фероуз ошибается: я выбрал ей правильного мужа. Желание — не любовь. Кожа Мун нежная и тёплая, провожу пальцами по скуле, губам, подбородку, шее, в вырез сорочки между грудями, под моей ладонью твердеет сосок, опускаюсь под грудь и чувствую сильное, уверенное биение сердца. Провожу по животу, пальцы путаются в складках тончайшей сорочки, задравшейся, пока стягивал Мун ниже. Она дышит чаще, ресницы подрагивают. Ещё немного, и сонное зелье выпустит её из своих объятий. Судорожно вздохнув, накрываю Мун одеялом. Качаю головой: я женским вниманием не обделён, не стоит зариться на невесту сына. Дверь приоткрывается. Сигвальд проскальзывает внутрь, бесшумно приближается, шепчет, глядя мне в глаза: — Борн с огромной радостью подарил свой дворец принцессе на свадьбу. Киваю: дом среднего мага у подножья дворцовой скалы, не придётся далеко ходить. — Надеюсь, не придётся уговаривать её вернуть подарок после свадьбы, а то Борн с ума сойдёт: он только закончил перепланировку, — усмехается Сигвальд. — Если её мать не успеет прибыть, жена Борна хочет понести факел. Вновь киваю. — Поставщики уже подвозят продовольствие. Храм украшают. Главные гости извещены. На выкуп я решил потратить восемнадцать мер золота, по мере за год существования Империи, решил, что это будет символично, учитывая происхождение невесты. С казначеем всё обговорено, он ожидает прибытия новых мер из мастерской. «Романтик — он всегда романтик». Сдержанно киваю, представляя, с каким ужасом казначей принял известие о необходимости расстаться с восемнадцатью мерами золота там, где можно было обойтись одной, причём серебра. Ладно, это свадьба сына, не стоит скупиться и критиковать его в начале самостоятельной жизни. Но восемнадцать мер золота! Это же надо было додуматься! — Ты чем-то недоволен? — Сигвальд пристально смотрит на меня. — Нет-нет, всё в порядке. Это твоя свадьба, проведи её, как считаешь нужным. Я рад, что ты подошёл к делу серьёзно и проявил организаторские способности. «Наконец-то», — улыбаюсь, проглатывая это уточнение. Похлопываю Сигвальда по крепкому плечу: — Ты становишься взрослым. Жена — это большая ответственность. Ты должен завоевать её любовь. И сам её любить. — Да-да. — Ты сразу должен строить крепкие отношения, чтобы у тебя был свой оазис в жестоких песках жизни, твоя опора, отдушина на всю жизнь… Сигвальд недоуменно приподнимает брови. Теперь понимаю, как странно такое напутствие звучит в моих устах, ведь он знает, что со смертью его матери я овдовел шестой раз. Добавляю: — Если повезёт. Обязательно повезёт: я потерял жён за двоих, так что тебе должно повезти. А теперь стереги своё сокровище. Завтра утром я провожу её в дом Борна и прослежу, чтобы до церемонии она никуда не делась. — Думаешь, она хочет сбежать? — Сигвальд смотрит на её безмятежное лицо. — Может, нам стоит повременить? — Не говори глупости. Просто есть некто, кому эта свадьба не по нраву, и я опасаюсь, как бы он не устроил гадость. — Кто? — Взгляд Сигвальда впивается в меня. — Почему я об этом ничего не знаю? — Не хотел тебя беспокоить. И просто хочется, чтобы всё скорее наладилось. Снова хлопаю его по плечу и ухожу прежде, чем начинаются серьёзные расспросы. Сигвальд не унаследовал дара управляться с духами мест, рассказывать ему о Викаре бессмысленно. Возвращаясь к себе, вновь вспоминаю сражение в старом городе: Викар кидался на меня, точно безумный, и он был сильнее, чем я ожидал, и показал новые фокусы. Лучше я буду слишком осторожен, чем недостаточно: кто знает, не попытается ли тварь помешать свадьбе. Мимо неподвижных стражников прохожу в золотые покои, останавливаюсь посреди моей спальни, устеленной шкурами. — Сефид. Из пола просачивается призрачная барханная кошка, по белой шкуре змеятся пепельного оттенка полосы, глаза не жёлтые, как у зверей пустыни, а голубые. Юный дух моего дворца, обретший форму по моему пристрастию, напоминающий о месте моего рождения, но несущий в себе отпечаток нового дома. Я хорошо кормлю Сефид, но она размером с годовалую кошечку и пока не владеет даже третью города, прилегающего к дворцовой скале. — Сефид, — опускаюсь на колени и глажу густую шерсть. Она трётся о мои пальцы, глухо мурчит. — Постереги принцессу. Будет что-то не так — зови меня. Мохнатые лапы упираются мне в грудь, большая широкая голова оказывается перед лицом. Мы соприкасаемся носами. Блаженно прикрыв глаза, Сефид трётся о мою щёку, шею, мурчит: — Я волновалась за тебя. Викар очень зол. — Ещё бы, — усмехаюсь, запускаю пальцы в мохнатый загривок. — Именно поэтому хочу, чтобы ты не спускала глаз с Мун. — Я не настолько слаба, чтобы пустить чужака в своё место, — Сефид дёргает огромным хвостом в пепельных полосках и с тёмным кончиком. — Но я присмотрю за ней. Я понимаю, как она важна. Одним прыжком Сефид исчезает в полу. Теперь я могу спать спокойно.

ГЛАВА 10. Свадьба Если бы кто-нибудь спросил, что я чувствую, честным ответом было бы — неловкость. Это же относится к моей семье. У мамы до сих пор не просохли волосы, она явно чувствует себя неуютно в расшитом золотом платье и поминутно косится в угол, где сидит Император. Мне тоже хочется посмотреть туда, но сдерживаюсь. Сижу, точно статуя, придавленная тяжестью золотых украшений. Белая ткань просторного платья, перехваченного на бёдрах поясом с драгоценными камнями, так тонка, что я чувствую себя голой. Фриде невероятно идёт серебряная витая диадема и шёлковый наряд, сверкающие ожерелья и браслеты, но она страшно бледна, и сжимающие мою руку пальцы холодны. Огромная комната, в которой мы сидим, больше нашего дома, а мебели, ваз, подушек ковров и драпировок хватило бы, чтобы обеспечить нашу семью пропитанием на много лет вперёд. В переносном очаге беззвучно горит огонь, распространяя тягучий запах курений. С улицы несутся крики, музыка. Выкуп заплачен, и я больше не принадлежу семье, всё остальное — формальность. Отец и принц Сигвальд с гостями приносят жертвы богам, скоро они придут за мной, отец отдаст меня мужу, тот введёт меня во дворец, дальше пир — и брачная ночь. Украдкой кошусь в угол. Император задумчиво смотрит в окно, поглаживает львиную голову на плече. У Императора красивый профиль, пальцы двигаются, точно перебирают струны. Чёрные вьющиеся волосы густы, как грива льва на алом плаще. Под свободной рубашкой проступают мощные мышцы, но талия тонкая. Император делает движение головой, будто хочет взглянуть в нашу сторону, но останавливается. За всё утро он ни разу не взглянул на меня, и я… просто не могу понять: он дважды намеревался мной овладеть, но теперь почему-то отдаёт сыну, хотя сам не женат. Стоит подумать об этом — как в груди закипает злость, к щекам приливает кровь. Почему теперь, когда я оказалась ему ровней, он потерял ко мне интерес? Разве я стала хуже только потому, что рождена от короля? Опускаю взгляд на свои стиснутые кулаки. Фрида поглаживает их, безмолвно предлагая разжать. Разжимаю. Короткие ногти одинаково обточены, кожа после притирок и масел нежная, как у младенца. Мои руки выглядят руками принцессы. У Фриды тоже. Она неотличима от благородной девушки и, кажется, напрочь забыла ужасы побега и нападения. В её ясных голубых глазах и беспокойство, и радость, и неловкость. Нечитаемая смесь чувств. Страшно колотится в груди сердце. Заламывая руки, мама подходит к очагу и проверяет факел. Её не успели толком привести в порядок, кожа у неё обветренная, грубая, сгоревшая на солнце, ломкие светлые волосы тронуты сединой. Теперь я знаю, как всё произошло: она и королева познакомились на постоялом дворе, королева умирала от лихорадки и попросила первую проявившую доброту женщину позаботиться о своей дочке. Я была так истощена, что мама поверила, будто я на два года младше, и списала мне ещё несколько месяцев, чтобы со дня её свадьбы с отцом до моего дня рождения прошёл положенный приличиями срок. Они не знали, кто я, знали мою мать несколько часов, но взяли меня и воспитали, как родную. И я рада, что им не придётся теперь работать, не возникнет больше надобность отдавать кого-нибудь из семьи в долговое рабство. Возгласы и музыка усиливаются. Я задыхаюсь, у мамы дрожат руки, а глаза Фриды блестят от слёз. Взяв со столика диадему королевского рода, Император надвигается на меня. Его сияющий взгляд обжигает, ноги немеют, я просто не могу вдохнуть, сердце бьётся слишком часто. Очень медленно Император опускает на мою голову диадему и жмурится от света камня. Не могу поверить, что камень сияет из-за меня. Император отступает. За дверями гремят шаги, звенит смех. На глаза наворачиваются слёзы: я не хочу ничего этого. Страшно. Подскочив, прячусь за Императором, впиваюсь в горячую львиную шерсть, она пахнет корицей, как сам Император. Больше всего на свете хочу спрятаться под этот огромный плащ. — Мун! — охает Мама. Двери распахиваются. Смех оглушительно гремит. Фрида тянет меня за руку: — Она здесь. Гости затягивают песню, но сердце стучит так громко, что я не разбираю слов. Всё сливается: звуки, лица, ощущения. Из размазанных пятен выныривает испуганное лицо отца, мозолистые крупные пальцы стискивают мою ладонь и тяну, тянут. В моей груди камень — не даёт дышать, тянет вниз. Хочется закрыть глаза. — Отдаю в вашу власть, — почтительный голос отца. — Принимаю в мой дом, — нервный голос принца. Ладонь Императора лёгким прикосновением сжигает меня и толкает в объятия принца. Он укутывает меня своим плащом и ведёт сквозь поющую, танцующую толпу. Несколько раз спотыкаюсь, но принц и кто-то ещё придерживают меня. Два белых коня бьют копытами, раскачивая украшенную цветами и лентами колесницу. Мама так дрожит, что едва не роняет факел. Я впиваюсь в руку Фриды, увлекая её за собой в колесницу. Стоило взять отца, но только сестра может меня понять: она знает, каково это, когда тебя выдают замуж по расчёту. Я прижимаюсь к ней крепко-крепко, так что принцу приходится обнять нас обеих. Он невозмутимо правит колесницей. Сквозь чёрные блестящие пряди Фриды вижу маму с факелом, по её щекам текут слёзы. Вижу Императора, идущего в шаге от нас, бросающего на толпу настороженные изучающие взгляды. Фероуз сбоку от него накручивает украшенную золотом бороду на палец и пронзительно взглядывает на меня. Вижу весёлых, предвкушающих пир людей. И хмурую Октазию. Голоса сотен людей и музыка напоминают рёв моря. Кажется, я упаду в обморок. Хорошо, что жених по традиции вносит невесту в дом: я бы споткнулась и упала. Прошедшая вперёд мама уже развела очаг, придворные и слуги на входе обсыпали нас целым водопадом фиников, орехов и монет — мы бы питались на это месяца два. Фрукты, орехи и монеты хрустят под ногами принца и следующего по пятам Императора, но эти звуки тонут в возобновившейся мелодии. Точно во сне я смотрю, как мою сжатую в руке принца ладонь обвивают белой лентой, как лента сменяется браслетами, а затем мир отгораживают от меня тончайшей вуалью. Меня усаживают за отдельный стол. С одной стороны — мама, с другой — Фрида. На вопросы их и молоденьких аристократок не отвечаю, и меня оставляют в покое: сидеть, ждать своей участи и краснеть от шуток и песен, доносящихся с большого пиршественного стола, замирать от пожеланий изысканнейших наслаждений и плодовитости. Ткань тонка, но я не могу разглядеть выражение лица принца Сигвальда. Он тоже шутит, смеётся, смотрит в мою сторону и время от времени поднимает кубки за моё здоровье. Сигвальд хорош, его звонкий голос полон предвкушения, но я не могу воспринимать его мужем, я в это не верю. Может, во время первой брачной ночи всё изменится… Снова краснею. Наконец слово берёт Император, от звука его мощного голоса сердце замирает, а по телу проходит дрожь.

***

Ночь расправила крылья над белым дворцом, но празднование продолжается в свете цветных огней. Гости прибывают, и слуги с завидным упорством вытаскивают угощения и вино. С балкона третьего этажа двор и люди, прилегающие части сада видны, как на ладони. Я, скучающий хозяин, смотрю на веселье гостей и работу обитателей дворца — всё просто идеально, особенно если учесть, в сколь краткий срок организовали свадьбу. Семья Мун держится в стороне. Вспоминаю своё первое появление при дворе: я был куда искушённее их, самоувереннее, но тоже чувствовал себя неловко. Среди гостей начинается движение, ропот, музыка меняется. Встав, опираюсь на перила и выглядываю вниз: Сигвальд уводит Мун во дворец. Она кажется маленькой, хрупкой и будто пытается убежать от развязных напутствий. Уверен, под покрывалом она краснеет. Сигвальд по-хозяйски держит её за талию, но мне кажется, что как-то не так: недостаточно крепко, недостаточно страстно. Не нравится, как он кивает в ответ на пожелания. Они скрываются под крышей портика, и я присаживаюсь на выдвинутую к перилам софу. Мысленно отсчитываю время: они должны пройти холл, уже должны подняться по лестнице, по коридору. Войти в их общую спальню. Зажмурившись, откидываюсь на подушки. Непривычный ужас охватывает меня, разливается по мышцам, колет кончики пальцев. Я не чувствую знак проклятья на своей спине, но я знаю, что он там, знаю, что у меня только месяц. Если повезёт, печать уменьшится к утру, а если нет? Стиснув зубы, заставляю себя остаться на софе: я подробно переговорил с Сигвальдом перед тем, как уехать с Мун в её временный дом, и он обещал прочитать раздел о девственницах в трактате любви, который я ему передал. И совершенно точно мне не стоит сейчас ошиваться под их дверью или подглядывать, чтобы убедиться, что всё идёт гладко. Я должен доверять Сигвальду. Он уже мужчина. Это его жена. — Устал? — спрашивает Фероуз на нашем родном языке. Улыбаюсь, вспоминая дом, запах раскалённого песка и свежесть оазисов, пёстрые одежды и многоголосые базары. — Надоел шум. И гости. — Открыв глаза, махаю в сторону двора. — Здешние жители не умеют просто веселиться: каждые пять минут кому-нибудь непременно надо о чём-нибудь попросить. Праздник проводится, чтобы почтить богов, обозначить переход молодых в новую жизнь и повеселиться, а они считают, что для того, чтобы выпросить земли, снижения налогов или пристроить родственника в тёплое местечко. Фероуз пристально смотрит на меня. Сажусь и жестом предлагаю устроиться рядом. Он опускается в изножье и обращает задумчивый взгляд на небо: — Я так рад, что мы нашли её. Не представляю мир без тебя. — Ещё рано радоваться. — О, ты вроде был уверен в Сигвальде. — Он мальчишка, — хочу провести по волосам, но пальцы натыкаются на треклятую корону. — Я всё ему объяснил, но вдруг… он сделает что-нибудь не так? — Она не первая его женщина, — усмехается Фероуз. — Справится. — Почему создатели проклятья не ограничились просто заключением брака? — Скажи спасибо, что они не замкнули в условие рождение совместного потомства: тогда бы мы точно не успели. — Всё это так глупо. — Ну почему? Загоряне народ воинственный, не исключено, что они вырезали бы друг друга, если бы проклятия не вынуждали их скреплять узы взаимным чувством. Это надёжнее брака и надёжнее общих детей, это позволяет сохранить баланс… и просто приятно. — Когда это растёт не на твоей спине. — Ну разумеется… Зато теперь у твоих врагов нет причин именовать тебя узурпатором, совсем не имеющим прав на это королевство. — Хотя бы у Сигвальда таких проблем не будет. Ему это весьма пригодиться, — вздыхаю. — Но он вряд ли удержит южные земли. — Возможно, мальчик перестанет витать в облаках. — В голосе Фероуза нет уверенности, и я его понимаю. Внизу прокатывается волна смеха, перегибаюсь через перила: паяцы разыгрывают сценки. Вновь разворачиваюсь к Фероузу и замечаю, что он едва сдерживает зевок. Совсем старик, не осталось ни одного чёрного, как смоль, волоса. — Даже не верится, что мой сын женится, — как никогда чувствую свои года. — Сколько раз думал, что не увижу, как мои дети вступят во взрослую жизнь, сколько раз считал, что ни один мой ребёнок не доживёт до такого возраста, и вот… как-то странно. — Слишком грустные мысли для свадьбы, дорогой друг, — наклонившись, Фероуз хлопает меня по плечу. — Ладно мне, но тебе ещё рано жаловаться на возраст. — Я не жалуюсь, просто не верится. Кажется, только вчера моим домом была пустыня, а сейчас я правитель центра мира. Могли ли мы предположить такое тридцать лет назад? — Уж кто-кто, а я всегда верил, что тебя ждёт блестящее будущее. — Фероуз стискивает пальцы на моём плече. Оттолкнувшись, поднимается. — Пожалуй, я просплюсь хорошенько, завтра нам утрясать с казначеем последствия внезапных расходов… Восемнадцать мер золота! Будь Сигвальд моим сыном, я бы выпорол его за расточительность. — Я был близок к этому. Зато её семья теперь имеет средства на комфортное проживание в столице и соответствующее новому статусу содержание дома. Улыбаясь, провожаю взглядом Фероуза, ворчащего о расточительных юнцах. Но когда он скрывается за дверями, становится невыносимо грустно. Откидываюсь на подушки и закрываю глаза. На веках, точно в театре теней, бесконечное представление с Мун в главной роли: она испуганная, смущённая, недоумевающая, растерянная, прячущаяся за мной от толпы, обнимающая сестру, скрытая вуалью, уходящая с Сигвальдом на брачное ложе…

***

Возле нашей спальни две ванные комнаты. Пока Сигвальд купается в одной, в другой меня омывают служанки, вновь натирают маслами и накидывают лёгкую тунику. Уходя, они игриво улыбаются. Им радостно. Мне — страшно. Минуты ожидания невообразимо растягиваются, медлить уже неприлично. Отпив немного воды из серебряного кувшина, я, потупив взор, выхожу к мужу в озарённую свечами спальню. Язычки огней тревожно дрожат. Обычно между помолвкой и браком проходит хотя бы неделя, и разум отказывается признать, что я уже жена. Не смея поднять взгляд, переступаю с ноги на ногу. — Не бойся. — Сигвальд подходит. От его прикосновения я вздрагиваю. — Не бойся. — Всё так внезапно, — сипло шепчу я. — Только вчера увидела вас — а сегодня уже… — судорожно вздыхаю. — Простите, я… Сигвальд переплетает свои пальцы с моими: — Для меня этот тоже очень неожиданно. И я… это так странно. Внезапно. Я тебя понимаю. И постараюсь, чтобы ты не пожалела о браке со мной. Наконец нахожу силы посмотреть на него. У Сигвальда глаза отца — цвет и форма, но не выражение. Их взгляд мягок, полон тревоги. Они яркие, но не горят незримым пламенем. Тонкая туника позволяет увидеть крепкие мышцы Сигвальда, я чувствую силу его пальцев, но сомневаюсь, что он, как отец, способен скакнуть в гущу бандитов и с молниеносной быстротой рубить головы. Воспоминание о стычке у тракта заставляет сердце биться быстрее. — Уверена, у вас всё получится, принц, — приободряю я. — Называй меня просто Сигвальд. Или Сиг — друзья зовут меня так. — Лучше Сигвальд. Мне… надо свыкнуться. Уверена, что позже… — Да. Конечно, — он улыбается немного нервно. Мне становится легче: Сигвальд, в отличие от Императора, не подавляет одним своим видом, взглядом, голосом. Рядом с ним я… не чувствую себя слабой женщиной. Я даже расправляю плечи. Медленно, будто боясь вспугнуть, Сигвальд обнимает меня за талию, прижимает к себе и касается губ поцелуем. Его язык осторожно пытается вовлечь меня в какую-то игру, и я вспоминаю порабощающий поцелуй Императора, от которого всё внутри переворачивалось. Переворачивается сейчас, когда я думаю о нём. Я должна думать о Сигвальде. Обнимаю его за плечи, зарываюсь пальцами в мягкие кудри — и сбиваюсь с ритма поцелуя. Сигвальд останавливается, позволяя мне отдышаться. Вопросительно смотрит. Тёплая зелень его глаз увлекает меня в воспоминания об Императоре. Нет, так не должно быть: зажмуриваюсь и тянусь к Сигвальду, он целует, неторопливо стягивая с меня тунику, скользя нежными пальцами вдоль позвоночника. Щекотно, вздрагиваю, фыркаю смешком ему в губы. — Щекотно, — поясняю в ответ на недоумённый взгляд и опускаю ресницы, чтобы не думать об Императоре. Сейчас, когда руки Сигвальда скользят по моему телу и не вызывают ничего, кроме чувства тревоги, мне убийственно отчётливо кажется, что я вышла не за того мужчину. Но, может, я обманываю себя? Может, поцелуи и прикосновения Сигвальда тоже пустят по моей коже огонь, собирающийся внизу живота приятной тяжестью? Надеюсь на это. Он бережно подхватывает меня на руки и несёт к огромной кровати. Простыни холодят кожу, ползут мурашки. Сигвальд стягивает тунику со своего гибкого сильного тела. Его плоть не вызывает животного ужаса, не кажется такой огромной — возможно потому, что я ожидаю это увидеть. Сигвальд позволяет мне внимательно осмотреть себя, я сажусь и прикасаюсь к багряной головке. По его телу пробегает дрожь, улыбка трогает пухлые губы. Он резко падает на меня, вскидываю колени — и он вскрикивает, скатывается на бок, сжимается, прикрывая пах. С ужасом и непониманием смотрю на его покрасневшее лицо, слёзы. — Б-больно? — Д-даа, — выдавливает он и сжимается калачиком. — Прости, — прижимаю ладони к губам. — Ты так резко кинулся, я… я… не знаю… Не хотела делать больно, просто… — Л-ладно. — Тебе помочь? Позвать кого-нибудь? Лекаря? — Неет, — Сигвальд фыркает и шипит в простыню. — Само пройдёт. Перебираюсь на самый край постели, обхватываю колени руками. Дыхание Сигвальда выравнивается, но он по-прежнему лежит калачиком и даже не смотрит на меня. — Я испугалась, — повторяю я, и слёзы капают на руки. — Я не хотела. — Я понял. — Всё слишком внезапно… Я так волнуюсь, что едва помню свадьбу. Такое чувство, что это сон, всё происходит не со мной. — По твоему взгляду было заметно, что ты будто не здесь. Я даже подумал, что ты не хотела выходить за меня и тебя чем-нибудь опоили, чтобы не взбрыкнула. — Нет, это большая честь для меня, я бы не позволила себе проявить неуважение к Императору, но я была так напугана, что едва стояла на ногах. Боялась упасть. — Неужели я так ужасен? — усмехается Сигвальд. Он разворачивается и подпирает рукой щёку. Другой прикрывает пах. — Ты первая девушка, которая боится меня. Обычно отбиваться приходится мне. Усмехаюсь шутке, но по взгляду понимаю: он серьёзен. Недоверчиво уточняю: — В самом деле? — На последнем балу с меня успели содрать пояс. Еле отбился в рамках приличий. Но её безумное лицо и вонь гнилых зубов долго будет являться мне в кошмарах. — Фу, — нервно усмехаюсь. — Тяжело быть принцем. — Неженатым — да. Надеюсь, теперь девушки будут вести себя пристойнее. А ещё лучше, если они опять переключатся на папу, он от них хотя бы не устаёт. — Неужели? — В груди растёт ком, мешающий улыбнуться и свести всё к шутке. — Да, он как-то умеет их к порядку призвать и угомонить. Может даже с несколькими сразу, и они довольные ходят, смотрят на него с обожанием. Крепче обнимаю колени. Не хочу это слушать, но и остановить Сигвальда не смею. — Не переживай, если ты против других женщин в нашей постели — я не буду их приводить. — Это так великодушно, — шепчу в колени, но не могу избавиться от мысли, что в это время Императора, возможно, ласкают его любовницы, а он целует их, гладит, и его плоть погружается в них. — Мун, что-то не так? Мотаю головой, но Сигвальд не унимается: — Ты так побледнела… — Я очень устала. Почти целый день шла пешком, потом на меня напали бандиты, ночью я плохо спала, а затем весь день эта свадьба… Не думала, что на празднике можно так устать. — У меня самого ноги гудят после походов по храмам. Его взгляд скользит по моим плечам, ногам. Сигвальд облизывает губы. Он мой муж, я должна принадлежать ему, он имеет полное право прикасаться ко мне… Хочется сбежать, унестись прочь, как Фрида. Понимаю её, всецело понимаю. Сигвальд приподнимается. Жёлтый огненный свет скользит по его коже, по перекатывающимся мышцам. Ближе… Ближе… Глаза в глаза. Расширившиеся зрачки поглощают травяную зелень радужек. Запястья касается дыхание, за ним — губы. «Он мой муж», — повторяю, глядя, как Сигвальд покрывает поцелуями мою руку. Светлые кудри щекотно касаются кожи, пальцы скользят по бёдрам. Прежде, чем успеваю повторить, что он мой муж, инстинктивно отодвигаюсь. Сигвальд остаётся на месте, пристально смотрит. Понимаю, что он снова придвинется, продолжит, и меня захлёстывает ужас, дыхание сбивается, наворачиваются слёзы: — Не могу. С незнакомым — не могу, — бормочу я и зажимаю рот ладонью. Что делать? Как это пережить? Почему Император не дал нам положенную неделю времени узнать друг друга, прежде чем отдать меня во власть мужа. Это жестоко. Так не поступают даже в бедных семьях: девушка должна накормить мужа ужином, затем его родных, они должны вместе посетить храмы, каждый день встречаться ненадолго, хоть и под присмотром семей. От прикосновения к руке вздрагиваю, слёзы вырываются неудержимым потоком. — Мун… Мун… — Сигвальд гладит меня по плечу. — Я не хочу, чтобы ты плакала. Будто я могу остановиться! Рыдания душат меня. — Мун… ну… Мун, — он сжимает мои плечи. — Неужели тебе так страшно? Судорожно киваю. — Я буду очень нежен, обещаю, — Сигвальд придвигается, обнимает, целует в плечо. А на меня наваливаются все горести и страхи, и прорываются рыданиями. Я зажимаю рот ладонями, пытаюсь успокоиться, но только громче рыдаю. Не знаю, что со мной, я просто не контролирую себя. Рыдания так перетряхивают меня, что начинает ныть живот. — Тихо, тихо, — Сигвальд отступается. — Успокойся. Не сразу я осознаю, что он накрывает меня одеялом. Так мне спокойнее, я уже не трясусь. Но живот по-прежнему ноет, между ног становится влажно. И тут я начинаю догадываться, запускаю руку между ног, украдкой смотрю на мокрые пальцы: кровь. Меня бросает в жар, пытаюсь сказать, в чём дело, но от стыда немею. А надо… надо действовать, пока я не перепачкала всю постель. Икнув, потупившись, бормочу: — Простите… прости, сегодня… — задыхаюсь от смущения. — Сегодня не получится. Я… дело в том… — Тебе нужно привыкнуть, — уныло заканчивает Сигвальд. В его голосе столько разочарования, что мне его жалко. — Не только, — шепчу я. — Но… сегодня не получится… даже если бы я хотела. Сгорая от стыда, я медленно высовываю руку из-под одеяла. Сигвальду требуется минута или две, чтобы понять. Как хорошо, что мне не придётся произнести это вслух. — Я позову служанку, — говорит он, слезает с постели. — Всё что ни делается, то к лучшему: у нас будет время познакомиться поближе. Не смея посмотреть на него, вымученно улыбаюсь. Но когда Сигвальд выходит, осознаю, насколько рада отсрочке. И снова заливаюсь слезами — от облегчения.

ГЛАВА 11. Молодая жена Какое это блаженство — быть принцессой! С утра пораньше никто не поднимает работать — меня вовсе не будили! Не надо объяснять, что я не могу делать то-то и то-то из-за этих дней, можно просто лежать, свернувшись калачиком, даже за едой ходить не надо. Правда, поздним утром приходится встать: традиционная проверка простыни. Чувствую себя совсем неважно и, подозреваю, выгляжу бледной и несчастной, так что Император, увидев меня, грозно смотрит на Сигвальда, протягивающего измазанную ткань весёлым гостям. На мгновение кажется, Император ударит сына, но он лишь стискивает зубы, ноздри трепещут. Под пошлые шутки Сигвальд удаляется вместе с гостями, Император пропускает их вперёд — и остаётся. У меня начинают подгибаться ноги, я едва стою. Смех, весёлые разговоры и шаги стихают. Император медленно закрывает тяжёлую створку двери. Поворачивается. Яркие, гневные глаза устремлены на меня. Сглотнув, опускаю взгляд. В чём я провинилась? Я настолько сосредоточена на Императоре, на едва уловимом звуке его шагов, на ощущении его опустившихся на плечи ладоней, на запахе корицы и жаре его огромного сильного тела, что больше не чувствую боль. — Ты… в порядке? Какой же у него голос! Закусываю губу. — Мун? — Всё, всё в порядке, просто… — не могу признаться, хотя понимаю: в его возрасте он всё знает о женщинах и их проблемах. — Устала. — Сигвальд тебя не обидел? — Горячая ладонь скользит по шее и оказывается на затылке. Император пытается заставить меня поднять голову и посмотреть ему в лицо, но я упрямо отвожу взгляд. — Мун, если он сделал что-то… — Всё в порядке, — бормочу я, пытаясь унять дрожь. Под кожей вновь струится огонь, хочется плакать. — Он сама доброта, просто я устала за последние дни. Переволновалась. Сигвальд действительно сама доброта, мы мило поговорили перед сном, он неожиданно деликатно воспринял ситуацию и спал на своей половине кровати, больше не пытаясь меня приласкать. Но это не то, о чём хочется говорить с Императором, особенно когда его сильные пальцы перебирают мои волосы. — Позвать лекаря? — Император перебирает волосы, а пальцы другой руки ласково поглаживают плечо. — Или может, ты хочешь поговорить с матерью? К щекам приливает нестерпимый жар, руки Императора не дают сосредоточиться, я с трудом выдавливаю: — Я просто хочу спать. Устала. Если он не остановится — я не знаю, что со мной будет, я, наверное, прижмусь к нему. Я уже почти падаю на его грудь, но Император подхватывает меня на руки и несёт к постели. Задыхаюсь, не могу вымолвить ни слова, обмираю, а сердце рвётся из груди, но Император лишь опускает меня на ещё ночью застеленную свежую простыню и укутывает одеялом. — Тогда отдыхай, — он смотрит в сторону. — Можешь не выходить к гостям, это необязательно. Если что-нибудь понадобится — зови, слуги постоянно дежурят рядом. Отдыхай. И если Сигвальд тебя обидит — просто скажи мне. Он нависает надо мной, я вдыхаю запах корицы, а он прижимается губами к моему лбу. Закрываю глаза, тянусь к нему рукой, но он уже отступил. Он уже уходит. Меня пробивает озноб.