— И что случилось со Строниным? — невинно поинтересовался следователь.

— Скорее всего, погиб. Нас под конец зажали. Даже воинские части вместо фронта направили ловить. Почти 30 % потерь в личном составе. Уходили мелкими группами, просачиваясь через блокадное кольцо. Точных сведений нет. Из отряда, где он находился, никто в Белоруссию не вернулся. Вот это, — Воронович открыто посмотрел в глаза следователю, — мне не пришить. Отношения у нас с комиссаром не сложились, но вот лишнего не надо. Там слоенный пирог был. Все перемешалось. Немцы, партизаны, каратели, полицейские. Многие пропали без вести. А вообще не на месте он был. Не знаю, кто его рекомендовал, но зря. Вечно строил из себя "братишку" как будто на Гражданской войне находился и без мыла в жопу норовил залезть. А сам старательно на пустом месте создавал дела. Надо ж было отчитываться перед начальством за проделанную работу. Вот и раздувал мелкие промахи до слоновьих размеров. И все писал, писал… У нас и рации нормальной не было, так впрок целый чемодан докладных накатал и таскал за собой. Не собираюсь я изображать, как его любил. На войне люди гибнут, и надеюсь, он успел, кого застрелить. Трусом комиссар не был. Из тех, кто со мной в 1941году начинал, единицы живые. Из тех, кто в Польшу в рейд пошел, четверть осталась. Прекрасно заранее знали, на что идем, но приказ был с самого верха от Штаба Партизанского движения с Большой земли.

— Вот вот, любопытно про Варшаву. Как вы там оказались и что делали. Такого, — выделяя интонацией, сказал следователь, — приказа точно не было!

— Был приказ отвлечь противника. Мы это и сделали. Но оставаться в чахлом лесу, дожидаясь пока нас, мимоходом прихлопнет вермахт, смысла не было. На восток и юг дорогу отрезали. В среднем течении Вислы на тот момент войск противника почти не было, они все были в активной обороне против фронта, катящегося из Белоруссии, но до него по прямой еще 200 километров. Мы пошли на прорыв, а дальше уже пришлось действовать по обстановке.

Ворон кивнул сопровождающему, чтобы тот оставался на месте и молча прошел мимо даже не попытавшегося помешать часового внутрь дома. Двигался он как хищный зверь. Быстро перетекая из одного положения в другое. Только что был совершенно спокоен и уже готов взорваться в неожиданной атаке.

— У меня от него мурашки по кожи, — вполголоса сказал часовой. — Как вы его терпите?

— Нормально, — пожав плечами, ответил седой еще не старый мужик, лет сорока. Несмотря на летнюю погоду, он был в расстегнутом залатанном ватнике. Вся остальная одежда представляла из себя пеструю смесь самых разнообразных армий. Брюки немецкие, сапоги советские, а мундир польский без знаков различия. На плече висел немецкий автомат, на поясе пара немецких гранат-колотушек. — Был бы он другой, давно бы гнили в болоте, еще в первую блокаду. А так… Ни у кого вопросов не возникает. В нашем районе мародерства и бандитизма никогда не было. Всех баловников моментально повывели. В болотах места много и вонять не будут.

— Как бы нас теперь не повывели, — с тоской сказал часовой. — Скоро обложат совсем и раздавят. Какого хрена надо было идти в рейд, если через месяц в наших краях регулярная армия уже была.

— Так это как осмотреть. Про приказ-то слышал?

— Это какой?

— А тот самый… Оказать всю возможную помощь наступающей Красной Армии, загородив дорогу бегущим немецко-фашистским оккупантам. Вот они, эти бегущие, по партизанским бригадам и прокатились, как по дорогам. С регулярными частями у нас кишка тонка воевать. Как накрыли артиллерией всерьез, а потом пошли танки, мясорубка там была. Хорошо если половина уцелела. И не выполнить нельзя — дисциплина. И выполнить — смерть. А мы вона… до сих пор гуляем. Живые. А Ворон… В таких условиях как у нас сразу видно кто чего стоит. И хорошее и плохое. Непременно вылезет на свет и подлость и благородство. Умереть героически легко. Достаточно одной пули. Ты попробуй на себе раненого трое суток тащить или не сожрать в одиночку кусок, когда брюхо от голода стонет. У нас своих не бросают и всем делятся.

— Ага, слышал я, как вытаскивали подстреленного на той неделе. Четверо погибло, а он все равно потом помер.

— Вот поэтому мы за своих стеной встанем, а тебя бросят при первой неприятности, — сплюнув, сказал седой. — Охота кому помирать из-за такого. Пригрелся при начальстве. Вкусно ешь, сладко спишь, а воевать не требуется.

— Ну, ты, — растерянно воскликнул часовой, хватаясь за винтовку, — нечего стоять тут. Иди отсюда!

Дверь с силой хлопнула об стену, и на пороге появился Ворон. Он явно был не в настроении.

— Как стоишь? — сквозь зубы спросил он. — Что часовому на посту разговаривать нельзя и отвлекаться от выполнения прямых обязанностей тебе в башку никто не вбил? Часовой, растеряно моргая, отступил на шаг. По соседству с интересом стояло несколько человек и, посмеиваясь, наблюдали за представлением. — Фамилия?!

— Миронин.

— Попросить что ли такого пенька на выучку? — задумчиво сказал, ни к кому не обращаясь Воронович. — Я из тебя сделаю нормального партизана. Отличника боевой и политической подготовки. Будешь у меня сдавать нормы и уставы. Так чтобы посреди ночи разбудить и от зубов отскакивало! А в промежутках в разведку ходить. Зажрался блядь, — он плюнул на землю и зашагал не оглядываясь.

— В твоем возрасте, — отойдя шагов на двадцать, сказал Воронович вполголоса, пристроившемуся сзади седому, — пора уже и поумнеть. Нашел с кем связываться. С сопляком. Только драки с трибунальскими разборками мне и не хватает.

— Виноват командир, не сдержался.

— Давай бегом вперед. Душанского ко мне и Брегвадзе.

— Это что? — спросил Ворон, беря протянутый плакат у радостно скалящегося грузина. — А! — разглядывая смазанное изображение сообразил, — наглядная агитация для особо тупых пшеков….Ну в конфедератке явно поляк. Толстый дядя вроде Черчилль. А это что за морда, с ними обнимается?

— Джон Гарнер, американский президент. Только-только напечатали, но узнать, конечно, трудно. Местная самодеятельность, — пояснил его начальник штаба Душанский.

— А… эта сволочь! Не узнал, богатым будет.

Брегвадзе довольно заржал. Не льстил начальству. Он вообще был легкий тип. По любому поводу готов веселиться. В лесной жизни самое милое дело. Пессимисты никому не нужны.

— Ничего смешного, не все американцы миллионеры… Дверь закрыли? Слушаем внимательно. Я вас тут собрал, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие.