Говорят, умнейший мужик был и что характерно прекрасно знал про конспирацию и как подосланных раскалывать. Два человека, которые с самого начала при тебе состояли, и к чьему мнению прислушивался. Любопытно было бы сравнить их показания, тем более что Старовский, еще и за контрразведку с разведкой в отряде отвечал. Только вряд ли что интересное услышал бы. Чтоб такие битые волки между собой заранее не договорились, никогда не поверю. Время было вполне достаточно.

— Наше счастье, — говорил между тем Воронович, под поощряющее кивание слушателя, — что немцы не стали искать уцелевших после боя и покатили себе дальше, не останавливаясь. Отряд, в который я попал 22 июня, вообще сборный был и ничего лучше мосинки. Даже пулеметов не было. Он помолчал и продолжил:

— Старшина был ранен. Осколок застрял в ноге выше колена. Сначала вроде ничего, нормально ковылял, а потом стало хуже. Нога загноилась, а никаких медикаментов. Вот Петька и сказал, "Давайте к моим завернем". Он из местных. В местечке Сталино до призыва жил.

— Чего?

— Нет, это не в честь Иосифа Виссарионовича. Еще с дореволюционных времен название. Поляки пытались переименовать местечко, на картах писали название Згорелое, еще как-то хотели, но вся округа упорно так и называла — все Сталино, да Сталино. Там как раз до 1939 г. по Случи граница с Польшей проходила.

— Думаешь, вернется? — старшина повернулся, пытаясь устроить ногу поудобнее.

— Вернется. Он нормальный парень. Еще часик и стемнеет, тогда придет. А вот что потом будет, — после длительной паузы сказал Воронович, — это бабушка надвое сказала. Запросто останется. Насильно тащить его к фронту я не собираюсь. Тут каждый решает сам за себя. Мало что ли западников поразбежавшихся мы видели? Все думают: "Моя хата с краю". Ничего, советская власть жесткая была, да немцы, пожалуй, еще хуже будут. Если они спокойно пленных расстреливают и раненых добивают, то уж с разными прочими вообще не будут вспоминать про законы и гуманность. Как начнут выгребать продовольствие для своей армии, так и взвоют крестьяне. Оккупанты стесняться не будут, мы им не друзья-товарищи. Особенно как погонят их назад. Все сожгут, чтобы нашим не досталось.

— Что-то мне уже не верится, что скоро Красную Армию увидим. Сколько уже идем, а фронт еще быстрее убегает на восток. "Малой кровью на чужой территории", суки…

— Совсем ты что-то раскис старшина, — сказал Воронович, сползая в овраг. — Речи завел непотребные. Он присел рядом с лежащим напарником и осторожно положил трехлинейку с которой не расставался. — Посмотрим?

— Лучше не надо! Все равно снова перевязать нечем. Я вчера ночью размотал, так оттуда аж запах нехороший. Как бы не остаться совсем без ноги. Да и запросто можно копыта откинуть навсегда.

— Будем надеяться, что Петька постарается. Все равно больше рассчитывать не на что. Хорошо еще сюда добрел, я уже боялся, что нести придется.

Тимофеев не подвел. Уже в сумерках он появился одетый в гражданское, принес еды, на которую они с жадностью набросились после двух дней без крошки пищи и проводил к своему дому. То еще путешествие было. Само местечко состояло всего из пяти вытянувшихся улиц, и пройти его поперек, можно было всего за несколько минут, но как раз идти по дороге и не стоило. Тем более с оружием. Его пришлось спрятать в овраге, где они отсиживались. Все равно, любому за километр было видно, что они вовсе не здешние жители и пришлось обходить чуть ли не все местечко вокруг, спотыкаясь в темноте на пригорках и имея неплохие шансы переломать ноги в местных оврагах и ямах. Старшина под конец уже тяжело висел на плечах товарищей и еле передвигал ноги.

— Это правда, про Минск, — рассказывал Петька по дороге. — Еще 28 июня немцы заняли. У нас их нет, зато полиция уже имеется. Сами же местные записались. Они про всех знают, кто и чем дышит, тут не обманешь. Так что в хату вам нельзя. И вообще лучше на улице не показываться. Тут недавно вернулись двое красноармейцев из местных евреев, так их сразу расстреляли. А белорусов и поляков не трогают, но лучше глаза не мозолить. Неизвестно что этим скотам в голову стукнет. Могут отпустить, могут заставить в полицию идти, а могут в лагерь к немцам отправить или на месте стрельнуть…

Старшину затащили в сарай. Под утро появилась уже пожилая худая женщина, которая погнала Тимофеева за горячей водой, керосиновой лампой и чистыми тряпками. Раненому она сунула ремень в рот, чтобы не кричал, поставила Вороновича держать и принялась деловито разрезать штаны и разматывать грязные бинты. В нос шибанул тошнотворный запах.

— Ага, — разглядывая и щупая ногу, сообщила она. — Нормальненько. Свети давай, — прикрикнула на Тимофеева и одним движением вскрыла набрякшую опухоль. Хлынул потоком гной. — Сейчас еще легонько нажмем, — небрежно сказала врачиха и снова полоснула по ране. Старшина выгнулся всем телом, взвыл даже сквозь прикушенный ремень и обмяк. — Ерунда какая, — сказала она, демонстрируя извлеченный маленький зазубренный осколок. — Как мало надо, чтобы человек отправился на небеса. Вот рожать проблемы. А убить легко. На, — сунула она металлическую штуковину Вороновичу, — потом очухается, отдашь на память.

— А как жизнь вообще? — поинтересовался тот.

— Да ничего хорошего… За то что я здесь делаю непременно расстреляют и меня и вот его, — она кивнула на Петра. — А заодно и всю его семью. Положено моментально бежать в управу и докладывать о разных чужаках, тем более в форме советской. Но это хоть понятно. Ввели для всех отдельные законы. Евреев заставляют носить повязки, комендантский час с наступлением темноты. Зачем запрещают использовать освещение, ходить по тротуарам понять сложно. Вот почему важно снимать головной убор при встрече с полицией и немцами всем ясно. Утверждаются.