После отъезда Миши Кореневского в Балтийск (его назначили в «Страж Балтики») обязанности редактора исполнял литсотрудник старший лейтенант Николай Широков.

Он не пришел в восторг от моего назначения, тем более что я был на чин ниже его. Однако мы поладили: мне не было дела до его прежних пьяных выходок, из-за которых он и не продвигался по службе. Лишь бы в рабочее время не пил. Отношения с Широковым сложились товарищеские. «С тобой служить можно», — говорил он со своей обычной полуулыбкой-полугримасой. Присаживался боком к столу и быстро писал, нисколько не заботясь о стиле, а подчас и о логике. Ему помогало то, что срочную он служил на лодке и прилично знал подробности подводной службы.

Был и еще один литсотрудник — старшина 1-й статьи Николай Симоненко, с фигурой атлета и краснощеким лицом подростка. Писал он, конечно, тоже не как Илья Эренбург, но для многотиражки его заметки годились.

Мне — новому человеку на бригаде — приходилось на ходу вникать в особенности подводного плавания, но в море я на лодках в том году не выходил — редактору газеты это не было нужно. Выходы в море начались год спустя — когда все многотиражки на флоте, в том числе и «Подводник Балтики», приказом из высоких сфер были закрыты.

Павел Прошин, собкор «Красного флота» по Либавской базе, съездил в Москву на какое-то совещание. По возвращении он сказал, что имел разговор обо мне со своим начальством.

— Тебе давно пора в «Красный флот». Наш главный не возражает, вакансии есть, но нужны рекомендации. И конечно, согласие твоего начальства.

Демобилизация мне не светила, многотиражка обрыдла ужасно — ну конечно, я пошел бы в «Красный флот». Солидная газета, раза два или три там печатали мои очерки. А главное — перспектива обосноваться в Москве. «Париж стоит обедни»!

Но — не очень-то верилось, что меня возьмут в центральную газету.

Рекомендации могли быть самые-самые, лучше не бывает, но решались перемещения-выдвижения в отделах кадров. А кадровики — не темные люди, газеты читают, а в газетах после прошлогоднего разгрома театральных критиков-«космополитов» продолжало звучать долгое эхо. В статьях, гневно осуждавших «низкопоклонство перед Западом», в фельетонах о мошенниках, нагло обманывающих «ротозеев», мелькали еврейские фамилии. До нас, провинциалов на краю державы, доходили удивительные слухи: в Минске странно погиб знаменитый Михоэлс… разогнали Еврейский антифашистский комитет и арестовали его членов — еврейских писателей… в Москве закрыли Камерный театр Таирова…

Кадровики читали газеты. А кроме того, они, конечно же, получали секретные указания, в которых газетные публикации приобретали четкий вид — кого тащить, кого не пущать…

Но до отдела кадров даже и не дошло. Прошин поговорил с моим начальником политотдела. Только он повел речь о возможности моего выдвижения в «Красный флот», как сразу Кокорев огорошил его: «Войскунский скрыл, что женат на дочери врага народа».

Паша рассказал мне это и добавил:

— Я выскочил из его каюты как ошпаренный.

Я был неприятно удивлен: вот как, теперь на меня навешен такой ярлык…

— Лидин отец никакой не враг народа, — сказал я.

— Верю тебе. — Прошин пожал плечами. — Но насчет «Красного флота»… сам понимаешь…

Да, да, я понимал. Как не понять…

— Тебе не следовало жениться на дочери врага народа.

— Не говори глупости, Лидуха. Я женился на тебе, а не на твоей анкете. И между прочим, по любви. Ты знаешь это?

— Для меня нет ничего важнее… Но моя анкета будет тебе мешать.

— Ну, я не собираюсь делать карьеру на флоте. Выпустят же меня когда-нибудь на «гражданку».

— И твое личное дело поедет за тобой.

— Пусть едет. Писать-то мне не запретят.

— Теперь Прошины перестанут с нами общаться.

— Ничего не перестанут. Пашка ведь не олух с мочой в голове.

— Фу, как ты выражаешься.

— Хотел, чтобы ты улыбнулась. Ли, ничего не бойся.

Да, я хотел, чтобы улыбка не исчезала с твоего милого лица. Чтобы тревога не отравляла нашу жизнь. Чтобы ты чувствовала себя счастливой.

Разве мало выпало на нашу долю всяческих невзгод? Разве, полной мерой хлебнув военного лихолетья, не заслужили мы, чтобы покой не только снился, но и прочно вошел в нашу жизнь? Зря, что ли, горел в вечернем небе голубой Арктур — моя, извините за возвышенное слово, путеводная звезда?

Но жизнь устроена так, что за каждым углом нас подстерегают неожиданности. Открытый мной закон несообразности — что-то чему-то всегда не соответствует — действовал неукоснительно…

Шут с ним, с «Красным флотом», нам с Лидой и в Либаве было хорошо. Бутурлин заверил меня, что театр по-прежнему заинтересован в моей пьесе, но я уже не верил в это. Шлоссберг — глава латвийского реперткома — красноречиво молчал.