Шрифт:
В июне я сдал экзамены за третий курс, в том числе грозную 2-ю часть «Современного русского языка» Реформатскому. Гонял он меня здорово, но был Александр Александрович весел и немного «под газом»: накануне появился труд Сталина «Марксизм и вопросы языкознания», в котором, наряду с общеизвестными истинами о словарном составе языка, содержалась сокрушительная критика учения Н. Я. Марра — а Реформатский был противником Марра с его классовым подходом к языку.
Весной 51-го у Лиды стали побаливать тазобедренные суставы. «Это — блокада у тебя в костях, — говорил я ей. — Ведра с водой, которые ты таскала с Невы».
Таскание воды было и в Либаве, пока я не приехал и не отобрал у нее ведра. Но Лидина мама, Рашель Соломоновна, напомнила о врожденном вывихе обоих тазобедренных суставов, о том, как их вправили в Берлине, а потом правый сустав вторично — в Москве.
— Лидочке надо непременно показаться в ЦИТО профессору Приорову.
Но ЦИТО — в Москве, когда еще мы туда приедем. Пошли к местным врачам. Рентгеновский снимок показал деформацию головок тазобедренных суставов. Вправление в детстве не прошло бесследно. И вот диагноз: деформирующий артроз.
Своим раскатистым «р» этот диагноз сопровождал все последующие десятилетия нашей жизни. На какие только курорты мы не ездили. К каким только врачам не обращались…
В том числе и к врачу в берлинском госпитале «Шарите» — том самом, в котором когда-то трехлетней Лиде вправлял суставы знаменитый профессор Гохт.
Осенью 1977 года мы с Лидой провели две недели в ГДР. Вообще-то в туристские поездки за границу выпускали только в составе групп, но в соцстраны разрешался индивидуальный туризм. Это нас устраивало: группы всегда торопятся, Лиде, с больными ногами, было не угнаться — а индивидуалам можно не бежать, не торопиться.
Прекрасная была поездка. В каждом городе нас встречали, отвозили в гостиницу, устраивали экскурсию и провожали — остальное время принадлежало нам самим. Мы побывали в Берлине, Дрездене, Лейпциге, Веймаре.
Особенно запомнился Вернигероде, в путеводителях его называют «die bunte Stadt am Harz» — «Пестрый город на Гарце». Тут мы жили в отеле «Weisser Hirsch» («Белый олень») напротив ратуши — такую дивную симфонию архитектурных форм и красок увидишь только в старых иллюстрациях к сказкам братьев Гримм. Дома в Вернигероде — тоже сказочные, белые, желтые, красные — сияющие, и все перекрещены фахверком. В таком городе жить бы феям и рыцарям.
11 октября — в Лидин день рождения — я подарил ей поездку на Гарц, некогда воспетый Генрихом Гейне.
Был прохладный солнечный день, и, конечно, мы вспомнили:
Auf die Berge will ich steigen, Wo die frommen H"utten stehen, Wo die Brust sich frei erschliesset, Und die freien L"ufte wehen [11] .Гейне шел по горам Гарца пешком, мы же поднимались на Querzug’e — «поперечном» поезде-узкоколейке, какие у нас называют «кукушкой». Осеннее золото лесов на горных склонах тут и там высылало нам навстречу красные черепичные крыши небольших поселков. Птицы пели, по выражению Гейне, утреннюю молитву, их щебету вторили звоночки поднимающихся шлагбаумов. В открытые окна вагона вливалась такая безудержная свежесть, словно мир был только что сотворен.
11
Лес, пронизанный солнечными лучами, расступился, я прочел название станции: Hasserode. В вагон поднялась шумная компания — семь старушек при двух старичках. Говорящие все сразу, беспрерывно смеющиеся, они наводили на мысль, что старость — веселое время жизни. Напротив нас уселась пара, он в коричневом вязаном пуловере, она — в розовом вязаном жакете, и у обоих розовые щечки, и оба ни на секунду не умолкали. Его старая жилистая рука покойно лежала на ее старой жилистой руке.
— Немецкие Филемон и Бавкида, — тихо сказал я Лиде.
Наш Querzug полз вверх сквозь густой еловый лес. По зеленым склонам горы с ржавыми каменными проплешинами протянулась колючая проволока. Я выглянул в окно: на верхушке горы среди елей стояла желтая башня, над ней медленно вращалась решетчатая антенна локатора.
— Brocken, — уловив мое любопытство, сказал старичок.
Брокен! Вот в какие места мы попали: на этой горе во времена Фауста справляла Вальпургиеву ночь нечистая сила, бесновались ведьмы с чертями. А теперь тут проходила граница между двумя германскими государствами.
Погранзона отодвинулась вправо. Вскоре открылся пруд, а на нем островок с белым домиком. Оленья голова широко раскинула рога над плакатом: «Der Erhohlungsheim „Sorge“ begr"usst seine G"aste» («Дом отдыха „Sorge“ приветствует своих гостей»). Здесь, на станции Sorge (что означает — забота), веселые старички высыпали из вагона. Филемон и Бавкида как сидели рука в руке, так и пошли к мостику через пруд — держась за руки.
И опять неторопливо плыл Querzug меж горных склонов, и бесконечные ели неохотно уступали место березам, горевшим яркими красками осени. Где-то на пологом выпасе бродили рыжие лошади. Было тихо, свежо и солнечно — как в детском сне.