Шрифт:
Я не сумел, не успел дать отцу отдохнуть на склоне лет…
Забившись в угол за занавеской, где стоял старинный умывальник, я облился слезами… впервые в жизни…
Стонали трубы похоронного оркестра. Гроб несли на руках студенты мединститута и медучилища, которым отец преподавал латынь.
Далеко от родной литовской земли он лег в выжженную солнцем землю города, в котором прожил трудную и счастливую, но рано оборвавшуюся жизнь.
Толя Енученко сдержал слово: из Балтийска дал мне знать, что я включен в очередной демобилизационный список и список этот отправлен в Москву на утверждение. Ну, дай-то Бог!..
Нам с Лидой пришлось переменить свои планы. Москва, куда мы стремились, нам не светила. Правда, Сережа, работавший замом секретаря в «Московской правде», сказал, что им нужен собкор по сектору Солнечногорск — Клин и можно похлопотать за меня. Но — не могли мы оставить маму одну в Баку.
Так уж сложилось, что пришлось возвращаться в родной город. Нигде больше нас не ждали.
В то лето уехали из Либавы Прошины: Павел получил назначение собкором «Советского флота» на Черноморский флот и переехал с семьей в Севастополь. Жаль было расставаться с милыми нашими друзьями. Лишь несколько лет спустя, будучи в Крыму, в Коктебеле, мы навестили Прошиных в их красивом, заново отстроенном белокаменном городе, в котором они прочно и навсегда обжились. А на смену Паше приехал в Либаву молодой журналист Парфенов.
В то памятное мне лето рвался по вечерам из раскрытых окон тогдашний шлягер:
Морями теплыми омытая, Лесами древними покрытая, Страна родная Индонезия, В сердцах любовь к тебе храним…А еще была в моде бойкая песенка: «Да, Мари всегда мила, всех она с ума свела…» Эту милую Мари без конца заводили на вечеринке у Баренбоймов. Военврач Сева Баренбойм служил в госпитале Либавской военно-морской базы. У него были красивая жена Светлана, двое детей и жизнелюбивый характер. Как и я, Сева пробовал свои силы в литературе, писал рассказы.
Вечеринка у Баренбоймов была веселая, из-под иглы патефона неслось: «Да, Мари всегда мила…» Один из гостей, врач Толя Васильев, вытащил пробку из очередной бутылки шампанского и, наставив ее, бутылку, как пулемет, обдал соседей шипящим выплеском пены. Мой серый костюм, только что сшитый для предстоящей жизни на «гражданке» и впервые надетый, оказался безнадежно испорченным…
В сентябре пришел приказ. Оформляя документы на увольнение, мне насчитали выслугу 28 лет, из них 16 календарных, остальные льготные — за войну и подводные. Я получил право на пенсию.
Мы прощались с Либавой.
Прощай, плавбаза «Смольный». Твои горнисты уже не будут играть мне побудку. Не стану я больше в твоей кают-компании запивать компотом жесткое мясо с тушеной капустой.
Прощайте, подводные лодки. Не услышу я больше бодрого грохота ваших дизелей и вкрадчивого шелеста электромоторов. Отвыкну от тесноты и недостатка кислорода, от погружений и всплытий, от изматывающей качки.
Прощай, налаженный и в каком-то смысле патриархальный либавский быт. Прощайте, мадам Лапиньш, вашу чудную клубнику мы не забудем. Прощайте, мадам Рейнекс (по прозвищу Рейнеке-Лис), приносившая телятину по Лидиным заказам.
Тихая Либава, прощай!
И вы, дорогие друзья! Мне хочется вам сказать: «До свиданья!»
В день отъезда — в солнечный сентябрьский день — у нас дома состоялась «отвальная». Вечером поехали на вокзал. Нас с Лидой провожали Баренбоймы, Парфенов, кто-то еще. Мы «добавили» в вокзальном ресторане…
Поезд тронулся. По перрону побежал, прихрамывая, Леша Парфенов. Он прощально махал рукой и кричал: «Морями теплыми омы-ы-тая!..»
Часть девятая
БАКУ
В памятном 1956-м появилось стихотворение Бориса Слуцкого, в нем были строки:
Эпоха зрелищ кончена, Пришла эпоха хлеба. Перекур объявлен Для штурмовавших небо. Перемотать портянки Присел на час народ, В своих ботинках спящий Невесть который год.Положим, эпоха зрелищ не кончилась: нам предстояло еще такое увидеть, что ни в каком фантастическом романе не вычитаешь. Да и эпоха хлеба тогда еще не пришла: как стояли в очередях, так и продолжали стоять, несмотря на прибавленные гектары поднятой целины.
Но то, что народ получил передышку и «присел перемотать портянки», — это метафора точная. Перестройке предшествовала Передышка, она же Оттепель. Большой Перекур, если угодно. «Перематывая портянки», всматривались в знакомые лица вождей: что еще скажут в длинных своих речах? В общем-то риторика была все та же. Хрущев, последний романтик коммунистического движения, заявил на весь мир, что хочет «попить чайку при коммунизме». Но «штурм неба» явно пошел на убыль. Те штурмующие, что были на свободе, притомились и больше делали вид, что работают, чем работали. А та часть населения, что «штурмовала» под присмотром часовых и хорошо обученных собак, уцелевшие носители знаменитой 58-й статьи, вышла на волю. Из них очень немногие сохранили упрямую веру в идею светлого коммунистического будущего.