Последней лодкой Чарджи руководит. Мастерски. Ему, пожалуй, тяжелее всех: река широкая, беглецы пытаются прорваться по краям. Там и грести много приходится — гоняться за выжившими и удирающими.

Сильно близко к нашему берегу — мятежники не подходят: там Ивашка с ополченцами по пляжу разгуливает. Там одиноко стоит чуть ссутулившийся Яков. Скучает. Со своим «молниеносным» полуторником на плече. Надо быть полным идиотом, чтобы подойти к нему на дистанцию удара: я видел как он бьёт, шансов выжить — нет.

Ещё куча народа на берегу обретается. Что все мужики похватали всякое острое и тяжелое и пошли воевать — само собой. Иначе — не мужик. Но там и Домна в ватничке, с секачом, которым она мясо рубит… Ей что лосятина, что муромятина — покрошит.

Там и Могутка со своим выводком. У них-то луки слабые. Но навесом запулить для испуга смогут. А тут и Чарджи подгребёт.

Тем временем, левый «буксир» первого дощаника принял влево. Ещё влево. Ещё… И «выбросился» на мель. Мы дали по ним залп, экипаж выскочил с лодочки и кинулся в хмыжник, растущий пятнами по этим Гребнёвским пескам. Следом, содрогаясь и скрипя, на ту же мель влез и замер, накренившись, дощаник. Этим и навесного залпа не потребовалось: толпа народа, включая, судя по одежде, женщин и коров (коров — судя по количеству ног) кинулась по мелководью к ближайшей дюне.

Во! А интересные там беленькие ляжечки мелькают… тёлочкинские…

Ванька! Не сейчас!

Мы двинулись вверх, навстречу «буксирам» второго дощаника. Там и так всё прекрасно поняли: быстренько начали выгребать к твёрдому. И убегать туда же.

Третья группа попыталась проявить героизм. Закончившийся, после удачного залпа моих стрелков, переворотом их лодки. А я и не знал, что бывают такие большие душегубки. Нельзя так корабли строить. Это «Фраму» было полезно, чтобы вылезать на лёд при сдавливании. Но здесь-то — не Севморпуть.

Вот и последние «припарковались».

— Сигнальщик. Запрашиваю потери.

Как здорово! Как, всё-таки, хорошо работать по продуманному, подготовленному, обеспеченному. Когда не приходится судорожно, в последний момент, выдумывать, изобретать, лепить и прилаживать. Пришпандоривать слюнями, жвачкой, «честным словом». Дёргаться и переживать от неопределённости. Есть задача — есть соответствующий инструмент. Блеск! Комфорт души и мозга!

В моих лодках есть по сигнальщику. Сейчас они машут флажками.

— Второй — потерь нет. Третий — потерь нет. Четвёртый — потерь нет. Четвёртый ведёт преследование.

Восхитительно! Чудесно! У нас — потерь нет! Преследование не предусматривалось планом. Но Чарджи виднее.

— Четвёртому — преследовать. Третьему — подойти к нижнему краю острова. Под стрелы не лезть. Второй — присмотреть дощаники. Я — на верхний край. На берег: Могутке перебраться за протоку. Ивашке: работников на воду, снять дощаники.

Ага, вон Могута со своими лесовиками на трёх ботниках наяривает. Правильно идёт: к моему верхнему концу. Сейчас он вылезет на материковый левый берег Оки и присмотрит. Протока между островом и берегом неширокая — нам туда не влезть, стрелами будет простреливаться. Чудаки могут вплавь перебираться. Вот лесовики их из-за кустиков и… переубедят.

А вот и наша родная «штопанная» многострадальная «рязаночка» пошла: пока суд да дело — мужички вражеские плавсредства с мели снимут, к нашей пристани оттащат. А кто будет возражать — шкурку продырявим.

Мы занимаем позицию у верхнего края этого длинного, вытянутого, по большей части — голого песчаного острова. Течение медленно сносит всё ближе. Вдруг между холмиками песка поднимается странная косматая фигура в звериных шкурах. Широко, размашисто креститься. Раз за разом, раз за разом… Оглядывается куда-то себе за спину и, вопя, кидается к нам. У уреза воды падает, путаясь в каких-то обмотках. А сзади из-за куч песка вскакивают во весь рост две фигуры с короткими копьями, размахиваются и… и падают обратно.

Дистанция устойчивого поражения. Стрелы были наложены. А реакция у нас с Суханом… хорошая.

Снова — стрелы к бою. Подходим к лежащему, елозящему, плачущему, мокрому, грязному, вонючему… телу. Втягиваем в лодку, быстренько отходим на исходную позицию.

Мужчина лет 40–45. Судя по стрижке — из духовных. Я уже говорил: простолюдины стригутся под горшок. «Долгогривый» — из духовенства. Здесь «грива» — серым пухом клочковатой каймы на здоровенном лысом черепе. Пара гребцов довольно быстро и ловко снимают с дяди его завшивевшее барахло. Впрочем, и снимать особенно нечего: старая рыжая дырявая лосиная шкура, подпоясанная лыком. Всё. Виноват — ещё пеньковая верёвочная петля на шее.

Голый, босой мужчина трясся, неразборчиво мыча и плача. Тело — недавно сильно похудевшое — кожа висит. И — битое. Как-то… нерегулярно.

Я теперь хорошо разбираюсь в следах телесных наказаний. Кнут, плеть, розги дают разные, но — повторяющиеся следы. Просто кулачный мордобой — ряд синяков и ссадин, довольно легко идентифицируемого вида. А тут…

— Ты кто?

— З-з-з…

«Дело было вечером

Делать было нечего».

В смысле: диспозиция исполнена. Теперь надо дождаться гридней Живчика. Своих людей в ближний бой я посылать не хочу. Пауза.