Церковный колокол небольшого размера, упавший со сгоревшей колокольни, приглянулся предводителям. Они публично выдрали из него язык. А само изделие надели на голову Аггея.

Рановато: манеру уничтожать заключённых «шляпами железными» относят к маме Ивана Грозного Елене Глинской, которая за полгода таким инструментом насмерть ухайдокала 47-летнего брата покойного мужа — Андрея Старицкого. Чтобы не мешал молодой вдове находить утешение в объятиях женатого фаворита. Ну и, заодно, самовластно управлять Русским царством. Например: чеканить первую московскую монетку.

Колокол привязали к верёвочному ошейнику, и заставили Аггея таскать на голове шапкой. Периодически сбивали с ног ничего не видящего человека. И снова насиловали, колотя при этом палкой по «шляпе».

Снова ничего нового — напоминает эпизод из Бабеля:

«Акинфиев завернул тогда рубаху. Дьякон стал перед ним на колени и сделал спринцевание. Потом вытер спринцовку тряпкой и посмотрел на свет. Акинфиев подтянул штаны; улучив минуту, он зашел дьякону за спину и снова выстрелил у него над самым ухом.

— Наше вам, Ваня, — сказал он, застегиваясь».

Разве что — револьвера нет. И — спринцовки.

Аггей не мог точно сказать — сколько времени он пробыл в таком «колокольном» состоянии. Сначала его спрашивали о каких-то кладах, которые, почему-то, должны быть зарыты церковниками. О «тайных христианах», которые, с чего-то, должны были существовать среди людей, живущих в православном княжестве. О секретных планах князя Юрия и Ионы Муромского. Как будто они с сельским дьяконом совет держали.

Он молчал, и его мордовали.

Его бы замордовали до смерти, но среди других пленных, из числа бывших его прихожан, нашлись добрые души, которые промывали и перевязывали раны, подкармливали и поддерживали. Все они были вскоре убиты.

Наконец, «конюхи солнечного коня» вдруг засуетились и потащили его куда-то. Хотели прирезать, но нести колокол никто не захотел. Был пеший марш, в котором Аггей сбил в кровь ноги.

— Одной святой молитвой спасался. Молился и шёл, молился и шёл. Об одном просил: чтобы не упасть. Ибо — не встану.

Потом — плаванье по реке, бегство со всеми с плота. Оставлять его в живых никто не собирался. Но мучители отвлеклись на действия моих людей, стаскивающих дощаники с мелей. Аггей ухитрился стащить у одного из раненных мятежников нож, освободиться от «шляпы» и сбежать. С острова — не убежишь, закопался в песок, ожидая погони и смерти. Увидел нас и выскочил.

Если сильно конспективно — вот так.

Смотреть — не может. Глаза привыкли к полутьме, даже неяркий свет — болезнен, постоянно слезятся глаза. Правое ухо не слышит — с этой стороны чаще били палкой по колоколу. Ноги… язвище. Да и сам весь… непрезентабелен.

— Убей меня, Воевода.

Здрас-с-сте!

— А зачем тогда муки принимал? Мог же этих… «конюхов» раздразнить — они бы сразу убили. Без всех твоих мучений.

— Нет. Нельзя. Они бы там и бросили. Диким зверям на съедение. А ты меня похоронишь правильно. С отпеванием. Может, и сорокауст закажешь. На помин души. А жить я не хочу и не могу. Били они меня сильно. Отбили всё.

Нет, не всё. Лужи под тобой нет — почки функционируют. Зубов… кашку можно.

— Мне поп нужен. Пойдёшь?

— Нет. Сил моих нет. Помереть хочу.

— Не гневи господа. «Пока живу — надеюсь» — слышал? Про покровителя своего, пророка Аггея забыл? «И было слово Господне через Аггея пророка: обратите сердце ваше на пути ваши. Взойдите на гору и носите дерева, и стройте храм… Вы сеете много, а собираете мало; едите, но не в сытость; пьете, но не напиваетесь; одеваетесь, а не согреваетесь; зарабатывающий плату зарабатывает для дырявого кошелька. Ожидаете многого, а выходит мало; и что принесете домой, то Я развею. — За что? говорит Господь Саваоф: за Мой дом, который в запустении, тогда как вы бежите, каждый к своему дому».

Я хотел повернуть ему голову, потянулся к его лицу… Но воздержался: неровная, серыми редкими клочками торчащая борода, на опухшем лице, выглядела… нехорошо.

— Обернись. Вон — гора. На ней — дом мой. Город, рекомый Всеволожском. «Взойдите на гору и носите дерева, и стройте храм». И храм там будет. Но кто укрепит души ослабевшие, кто насытит страждущих — словом добрым? И кому, как не тебе, претерпевшему муки от «конюхов солнечного коня», подобных которым есть немало в здешних землях, возвысить голос? За мой дом, за место, которое пока ещё — в запустении? «Тогда как вы бежите, каждый к своему дому».