Этот звук вспугнул голубей, и молодой человек нервно оглянулся через плечо. Студент в мансарде поднял взгляд, покачал головой, тяжело вздохнул, отложил в сторону листки с переводом Цицерона и прижал их чашкой для умывания. Брат Иероним слегка нахмурился, полуобернулся, но затем решил, что ему показалось. Больше никто не обратил внимания.

Суровый человек с черной бородой бросил молоток в повозку и взобрался на передок.

–  Вот!
– громко проговорил он.
– Это встряхнет их ничтожный провинциальный мирок! Встряхнет посильнее, чем они встряхнули меня! Я поджег запал бомбы, Вагнер. Весь черный порох мира, если собрать его в этой церкви, не произведет взрыва и вполовину такого грандиозного, как мой.

И он стал дожидаться вопроса, ибо не сомневался, что его зададут.

Однако Вагнеру не было нужды спрашивать или знать, о чем говорилось в плакате или что он вообще означал. Он больше не ощущал ни следа страха или недоверия; полет на «Дедале» восстановил его утраченную веру в Фауста. Он пережил нигредо недоверия и вышел из него с верой сильной, как никогда. Теперь он твердо знал, что больше не усомнится в своем учителе.

В церкви брат Иероним упорно смотрел на один особенный угол витража «Святой Сераний», ожидая, что луч света ударит именно туда . Таков был его особый дар - определять точный момент рассвета, несмотря на смену сезонов, даже в очень облачные дни, и хотя косноязычный брат Иероним не смог бы точно объяснить, как он это делал, - благодаря этому умению он снискал свою толику славы. Когда он определял, что момент настал, то хватался за веревку колокола и тянул. Колокол сопротивлялся, покачивался, дребезжал. Но брат Иероним уверенно держал веревку своей старческой мозолистой рукой, снова тянул, тащил, отпускал. Он слышал колокол очень слабо, словно тот звучал под водой, а били в него тритоны в далеком городе атлантов. Однако он чувствовал его вибрацию. Это-то он ощущал, как любой другой человек.

Когда колокол зазвонил, Вагнер посмотрел наверх. Фауст не обратил внимания.

Из ворот к Косвигу донесся стон дерева и металла. Стражник отпер городские ворота для проезда в дневное время. Снаружи мир казался ярким от надежд. Солнце уже поднялось.

Утро наступило.

Фауст взобрался в повозку. Он громко шмыгнул носом и натянул поводья. Лошадь навострила уши и приподняла тяжелое копыто.

Повозка покатила прочь от церкви, проехала через ворота и двинулась по дороге прочь от города. На левой половине дверей церкви, оставшейся позади, белел прямоугольник плаката. На нем были аккуратно, но в странном расположении начертаны пером сто с лишним квадратов, объединенных в девять рядов, впрочем, не все из них длинные. В каждом квадрате стояли цифры и символы, в определенных местах стояли обозначения величины атомного веса, валентности, электронных оболочек и подобной эзотерики, чтобы человек посвященный и знающий сумел расшифровать применение и значение этой таблицы. Над всем этим превосходнейшим готическим почерком Фауста бежал заголовок: ПЕРИОДИЧЕСКАЯ СИСТЕМА ЭЛЕМЕНТОВ.

На второй вечер своего пребывания в Нюрнберге Фауст отправился на прогулку с дьяволом. Они пошли на восток, миновали монастырь Святой Екатерины, где держали свои певческие школы мейстерзингеры [13] , и направились туда, где укрепленные стены были пробиты ради двух притоков Пегница, так что в самом сердце города образовался узенький зеленый островок. Шесть прочных мостов позволили разбить там парк и луга общего пользования; и они перешли через один из них. Солнце только что село, погода была прекрасная, воздух чист, краски - мягки, и башни городской стены - легендарные башни, гордость горожан, всего триста шестьдесят пять, по количеству дней в году, - представали во всей своей красе. Была суббота, и все достойные люди вышли прогуляться и себя показать, хоть и одетые не совсем пышно, дабы не нарушать законы, регулирующие доходы населения.

Ты слушаешь меня, - проворчал Мефистофель, - но не пользуешься моими советами.

–  Они нам совершенно непонятны, - проговорил себе под нос Фауст, кланяясь проходящему мимо бюргеру, который ответил ему учтивым поклоном.

Ты похож на мальчишку, который так рвется построить шалаш на дереве, что лезет в сад еще до того, как дуб пророс из желудя. Весьма неразумно считать, что тебе удастся произвести революцию в науке вашего мира, не усовершенствовав сперва технологию. Если ты попытаешься построить свой шалаш сейчас, то лишь потопчешь семена.

–  Я ученый, а не слесарь.

Чтобы переделать мир, помимо книг, требуются и молотки; нужно не только болтать, но и попотеть. Революция - это не пирушка на природе. Ты можешь приводить сколько угодно самых разумных доводов, но все твои изящные рассуждения не убедят ровным счетом никого. Вера требует демонстраций, а для них тебе понадобится циклотрон.

–  Оставь эти тщетные попытки убедить. Лучше развлеки меня.

О, запросто!

Этим вечером Мефистофель предстал в обличье татуированного американского дикаря: из одежды - только набедренная повязка, в растянутые мочки ушей вставлены деревянные круги. С собой он нес длинное копье и небольшой кожаный мешочек, свисающий с ремня на шее. По бокам голова была выбрита наголо, а из хохолка торчали перья попугая макао; зубы же были подточены так, что стали острыми. Но при этом его манера держаться, жестикуляция и горделивый взгляд были просты и непринужденны, поэтому он являл собой необычную смесь благородства и звериной чувственности.

Какая область знаний лучше подходит твоему теперешнему настроению: физика, химия или биология?

–  Покажи мне незнакомое существо, - ответил Фауст, подумав прежде всего о Dinosauria , этих титанических чудовищах, правивших миром невероятно много миллионов лет назад, о существовании которых он впервые узнал в таверне на пути из Виттенберга в Нюрнберг.
– Что-нибудь настолько мне неведомое, что оно повергло бы меня в изумление. Что-нибудь намного необычнее, чем жирафы, и более опасное, чем электрические угри. Что-нибудь приятное глазу и при этом приводящее разум в замешательство.

Мефистофель положил копье на плечи и свесил с него обе руки, словно был на распятии.

Необычайно опасное, один даже вид которого приводит в смятение.
– Его рот исказила жестокая улыбка.
– У меня есть как раз такая штучка. Смотри!
– она идет сюда!

Мимо них прошла молодая скромно одетая женщина. Узнав Фауста, она приветливо улыбнулась и кивнула. Когда Фауст посмотрел ей вслед, дьявол взял его за руку.

Хорошенькая пташка, а? Любимая дочь нашего домовладельца. Если рядом не будет ее матери, она тотчас же задерет перед тобой юбки. Да и мамаша едва ли лучше; достаточно сказать приятное словечко, и можно пощупать ее в темном уголке. Она, конечно, выглядит уже не так миловидно, но ведь ночью все кошки серы.
– Он указал копьем через реку, туда, где из окна задумчиво смотрела темноволосая девица.
– Тихая женщина с обманчиво скромным взглядом. Но у нее сифилис, и этого достаточно, чтобы ее отвергнуть.