Оба мальчика полетели на пол и забарахтались в куче тряпья.

Ваня и Ивась бросились на выручку товарища. Симочка испуганно закричала на весь дом:

— Он убьет Киру! Он убьет Счастливчика! Злой, гадкий цыганенок!

Ей вторил Аля своим тоненьким, совсем еще детским, голоском.

— Не угодно ли! Вот вам и оставляй одних сих благородных юношей и даму! — произнес насмешливо Мик-Мик, появляясь на пороге в сопровождении Валентины Павловны, monsieur Диро, Ляли и ее гувернантки.

Затем он стремительно кинулся к общей живой куче, извлек из-под низу ее сконфуженного Киру и поставил его перед бабушкой.

— Счастливчик! Милый, дорогой Счастливчик! Не ушиб он тебя, этот разбойник? — волновалась бабушка, зорко оглядывая беспокойным взглядом своего любимца.

— Не разбойник он, а просто Щелчок-мальчишка, пистолет и сорвиголова! — засмеялся Мик-Мик и, взяв за руку Орлю, рвавшегося от него, подвел его к Валентине Павловне.

— Ну, не Щелчок это? Скажите откровенно?

— Хорош Щелчок! Это преступник какой-то! И я не решаюсь больше держать его у себя в доме! — с ужасом и негодованием произнесла бабушка.

— Щелчок! Щелчок! Вот так название! — засмеялись дети.

— Тише! Перестаньте, не до шуток теперь! — повысила голос Аврора Васильевна.

— Суд над преступником начинается, — шепнул Ивась на ухо Симочке, и та едва не фыркнула на всю комнату, забыв недавнее горе.

— Послушай, мальчик, — проговорила Валентина Павловна, строго глядя в лицо потупившегося Орли, — ты очень виноват перед нами. Ты увел лошадь моего внука, очень дорогую лошадь, и, благодаря тебе, она исчезла куда-то. Тебя, разбитого насмерть, принесли к нам, и, зная, что ты вор и преступник, мы, однако, не погнушались тобою, приютили тебя у нас, отходили, вылечили. А ты каким злом отплатил за добро сегодня! И этому доброму ангелу, Ляле, моей внучке, ты мстил, как и всем нам, тогда как она не отходила от твоей постели во время болезни и с редким терпением, сама больная и хрупкая, ухаживала за тобой! Много причинил ты нам зла и убытка. За покражу лошади и порчу костюмов тебя следовало бы отдать в руки полиции, посадить в тюрьму. Но Бог с тобою! Ступай, откуда пришел, к своим, в табор. Может быть, рано или поздно, совесть заговорит в тебе и ты исправишься, — заключила бабушка свою речь.

— Вот и приговор! — тихонько на ушко Симочке произнес шепотом неугомонный Янко.

Орля, все время стоявший опустив голову и потупив в землю глаза, едва слышал, что ему говорили.

Но при последних словах Валентины Павловны он встрепенулся, вздрогнул и метнул загоревшимся взором в лицо старушки.

Полно! Так ли? Не обманывают ли они его? Неужто и впрямь можно уйти?., домой?., в табор?..

Мальчик весь побледнел и затрясся. Теперь он как-то весь съежился и чутко ловил каждое слово хозяйки усадьбы.

А Валентина Павловна между тем строгим голосом продолжала:

— Сегодня еще отдохни у пас, подкрепись, поешь хорошенько, выспись ночью, а завтра с Богом ступай. Ничего с тобой, видно, не поделать. Как волка ни корми, а он все в лес смотрит.

Затем, помолчав с минуту, она добавила:

— Одежду, которую тебе дали, ты оставишь себе, и денег на дорогу я тебе тоже дам… Бог с тобой! Ступай! — произнесла она с легким вздохом. — Видно, ничто на тебя не подействует. Ступай, маленький преступник, ступай с моих глаз.

— И опять-таки не преступник, а попросту Щелчок, отчаянный Щелчок, дикарь, сорвиголова, выросший на свободе, — засмеялся Мик-Мик, — и, сдается мне, что, если бы этим мальчуганом заняться хорошенько, из него дельный парень вышел бы в конце концов! Посмотрите на его лицо: смелое, открытое. Обычной цыганской вороватости в нем и помину нет.

— Вороватости нет, а ворует сколько угодно, — шепнул Ивась толпившимся тут же детям.

— Пусть идет на кухню. Ему дадут поесть, и пусть шапку и пальто из старых вещей ему достанут, няне скажите, — роняла усталым от волнения голосом Валентина Павловна.

— Слышишь ты, Щелчок: тебя с головы до ног облагодетельствовали, — шутливо похлопав его по плечу, произнес Мик-Мик, — не скажешь ли ты, куда девал коня?

— Да! Да! Скажи, где моя лошадь? — неожиданно выскочив вперед, произнес Счастливчик, нерешительно заглядывая в хмурое лицо цыганенка.

— Милый мальчик, скажи! — прозвучал подле него нежный-нежный голос, и чья-то маленькая ручка погладила его по голове.

«Что это? Кто сказал это?» Никак покойная мать либо Галька, часто гладившая его кудлатую голову своей маленькой ручкой? — подумал Орля и вскинул глаза на говорившую.

Перед ним было бледное личико и печальные, кроткие глаза Ляли. Они смотрели так ласково на Орлю. Ласково и грустно.

Что-то кольнуло в сердце маленького дикаря. Теплая волна затопила на мгновение душу. Хотелось броситься к этой бледной высокой девочке и пожаловаться ей на Яшку, на дядю Иванку, так жестоко поступающего с Галькой, на всех и на вся.

Но это продолжалось лишь одну минуту. В следующую же Орля сделался прежним Орлей, чуждым раскаяния и добрых побуждений сердца.

Он грубо мотнул головою, так что худенькая ручка Ляли соскользнула с его головы, и угрюмо буркнул себе под нос: