Шрифт:
Еще за месяц до бала его и Галю учили танцевать. Monsieur Диро садился за рояль, Мик-Мик показывал «па», и они должны были кружиться по гладкому, скользкому паркету зала. И странное дело: в то время как Галя легко и свободно, с врожденной ей грацией проделывала эти па, точно всю свою жизнь училась танцам, он, Орля, не умел ступить ни шагу под музыку.
Сейчас Орля злился на весь мир безотчетной злобой и даже, чуть ли не впервые в жизни, злился и на Галю.
— И чего радуется! Чего сияет! — ворчал он себе под нос, выглядывая из своего убежища. — Вырядилась чучелом и воображает, что барышня тоже… Подумаешь, как хорошо… И все с Алькой этим ледащим дружит… Ровно он ей брат, а не я… Ишь, вон опять закружилась с ним волчком по зале…
Орля вылез наполовину из своего убежища и впился глазами в окно.
Действительно, Аля Голубин кружился с Галей, повторяя с нею па вальса перед балом.
— Галька! — вне себя крикнул Орля. — Поди-ка сюда!
Услыша голос любимого брата, девочка проворно оставила своего маленького кавалера и побежала к окну.
— Ты здесь, Орля? Почему ты не идешь к нам?
— Очень я тебе нужен! — зашептал мальчик, вылезая из своей засады и подходя к окну. — Ишь, ты, как обарилась с ними! Эх, Галька, не узнать тебя! Такая ли ты была? Ты меня, брата своего, разлюбила?
И Орля взял за руку сестренку.
— Нет, нет, Орля, я все такая же и люблю тебя, братик милый, больше всех в мире! А только и сама не знаю, почему-то мне кажется порою, что все жила я в господском доме, всегда прыгала и танцевала в нарядных комнатах, всегда хорошо одевалась и вкусно кушала на хорошей посуде… Оттого я так хорошо, свободно чувствую себя здесь…
— И все-то ты врешь! — резко оборвал сестру мальчик. — Жила ты в таборе и черствый хлеб глодала.
— А раньше, Орля, а раньше?..
Синие глаза Гальки широко раскрылись. Она точно силилась припомнить что-то и не могла.
— Гости едут! Гости едут! — послышались веселые голоса из окон гостиной.
— Галя! Галя! Иди скорее! Мы сейчас представим тебя нашим гостям.
И, весело улыбаясь, Кира подбежал к окну, схватил за руку девочку и увлек ее за собою.
Орля одним прыжком отпрянул от окна в кусты и притаился там, не спуская, однако, глаз с освещенных окон залы. Его мятежное сердечко снова забило тревогу. Он, казалось, совсем забыл данное Ляле обещание.
— И Гальку-то отняли! И Гальку! — шептал он, и кулаки его сжимались, а черные глазенки разгорались снова недобрым огнем.
Глава VII
— Вот и мы, Валентина Павловна. Мы приехали с папой. Поздравляем вас и Лялечку. Мама с тетей Натали будет через час. У нас новая тетя гостит. Вы ее не знаете. Ах, она такая прелесть! Только грустная, печальная, а уж добрая, как ангел. Говорят, у нее горе большое было в жизни. Она не родная наша тетя, а мамочкина подруга по институту, а уж красавица такая. Дуся! Прелесть! Вот увидите.
Все это бойко тараторила Сонечка Сливинская — нарядно одетая институточка, входя в гостиную Раевых вместе с отцом своим, полковником в отставке, младшей сестрой Катей и братьями, пажом Валей и лицеистиком Анатолем.
Валентина Павловна, Ляля, Аврора Васильевна, Мик-Мик, monsieur Диро и дети встречали гостей на пороге зала.
Смех, шутки, поцелуи, приветствия так и сыпались со всех сторон.
За Сливинскими приехали Картаевы: очень важная по виду мамаша и две дочки-двойняшки, Мимочка и Ниночка, одиннадцатилетние девочки, корчившие из себя взрослых.
Затем — купчиха Таливерова со своими шестью дочерьми и четырьмя сыновьями-реалистами.
Еще приехала Зоренька Тимьева — подруга Ляли, нарядная пятнадцатилетняя барышня-подросток, жившая по соседству с Раевыми. Приехала она с братом, гимназистиком Валером.
Приехала, кроме того, бедная помещица Гарина со своими четырьмя детьми — старшей девочкой Сашутой и малышами-сыновьями, и еще несколько человек гостей.
Купчиха Таливерова, необычайно большая женщина с грубым голосом и очень добрым сердцем, лишь только вошла, как забасила на всю залу:
— Ну, а цыганят ваших вы нам покажете, Валентина Павловна?
— Вот один экземпляр, позвольте представить вашему благосклонному вниманию! — выдвигая вперед смущенную Галю, произнес Мик-Мик.
— Батюшка, да она совсем как мы, русские! — забасила Таливерова. — А цыгане-то больше чумазые, прости Господи, на тех похожи, кого и назвать страшно.
— Именно страшно! — подхватил Мик-Мик. — Но сия благонравная девица нами всеми любима за свою кротость. — И он погладил по головке смущенную Галю. — К тому же она приемыш цыганский, а не цыганка вовсе, такая же цыганка, как и мы с вами, — прибавил Мик-Мик.