Какая-то гнетущая дума отразилась на ее высоком лбу. Скорбная улыбка тронула губы. Глаза с бесконечной лаской остановились на белокурой головке, доверчиво прильнувшей к ее груди.

Когда Галя кончила, она горячо поцеловала ее порозовевшую щечку и, осторожно спустив с рук девочку, подошла к хозяйке дома.

— Валентина Павловна, — проговорила она тихо, — вы доставили бы мне огромное удовольствие, если бы приехали ко мне со всеми детьми на денек. Вы знаете, я живу за десять верст отсюда… По соседству со Сливинскими купила себе именьице… Соблаговолите взглянуть на него… И всех детей захватите… А ее… — с особенным волнением в голосе прибавила Натали и обернулась к притулившейся к ней Гале, — а ее я особенно желала бы видеть.

И она опять быстро наклонилась к девочке и со странным выражением на лице нежно-нежно поцеловала ее.

Ах, как хорошо! — Звезд-то, звезд сколько! — Дивная ночь!

— Не ночь, а сказка!

— Это вы из какой книжки? Ась?

— Вовсе не из книжки! Вы всегда скажете что-нибудь обидное!..

И Мимочка, смущенная и уличенная Ивасем, обидчиво передернула плечиками.

— Господа! Предлагаю пойти на лужайку, взглянуть на костры!

— Ах, как жарко они горят!

— Пойдемте! Пойдемте!

— Жаль, что Гали нет. Она очень любит смотреть на костры! — раздался среди общего шума веселых детских возгласов тихий голосок Али.

— Она с тетей Натали, успокойтесь, и, наверное, не скучает, — весело защебетала Сонечка, давно забывшая свой ушиб и испуг. — Тетя Натали всех утешить может… Папа и мама так обрадовались, что она приехала к нам и купила имение рядом с нами. Она очень, очень добрая в все исполняет, о чем ее ни попросишь.

— Вот и сочиняешь, далеко не все, — остановил сестру тринадцатилетний Толя, — небось, как ни просили мы ее показать «таинственную комнату», она не показала.

— Какую комнату? Какую? — с любопытством окружили их все остальные дети.

— А вот, видите ли: у тети Натали есть комната в доме… постоянно запертая на ключ… Туда никто не входит, кроме самой тети… А она там просиживает долгие часы.

— Да, — вмешался в рассказ брата Валя, — и что там, в этой комнате, она не говорит.

— А ее прислуга рассказывала нашей няне, что и в том городе, где жила раньше tante Натали, точно такая же была комната и тоже запертая.

— Ах, как это интересно! — сверкая глазами, вскричала Симочка. — Я пойду, расскажу Ляле и Мик-Мику.

— Успеешь рассказать! Лучше пойдем к кострам, — остановил сестру Кира, и первый помчался на лужайку. За ним помчалась и вся ватага детей.

— Ах, чудо как хорошо! — вырвалось разом из двух десятков грудей.

Действительно, картина была величественна.

Среди темной августовской ночи ярко выделялись костры: два поменьше, один побольше. Красно-золотое пламя лизало обгоревшие остовы поленьев. Хворост трещал в огне, как огромный кузнечик в траве.

— Господа! У финнов есть обычай, — повысил голос один из Таливеровых, Петя, считавший себя совсем взрослым, несмотря на свои четырнадцать лет, — есть обычай прыгать через костры в ночь на Ивана Купала… Не хотите ли вообразить, что мы в Финляндии, и попрыгать через огонь.

— А не сгорим? — робко осведомился Аля.

— Вот младенец! — засмеялись старшие мальчики.

— А небо на землю не упадет и не придавит тебя? — сострил Ивась.

— А пруд не выйдет из берегов и не затопит нас? — вторил ему Толя Сливинский.

— Кто трусит — отойди к сторонке! — крикнул его брат, и первый, разбежавшись, перепрыгнул через пламя меньшего костра.

За ним разбежался его брат Толя. Кира, после некоторой заминки, перепрыгнул за Ваней. Затем прыгали Гарины, Таливеровы и другие.

— И я хочу! И я! — глядя на мальчиков, рвалась вперед Симочка.

— Разве это можно! Ты девочка! — урезонивали ее подруги.

Но Симочка уже не слушала и вихрем понеслась прямо на пламя.

Раз! Два! Три! — и с громким смехом она повалилась на траву уже по ту сторону костра.

— Ай да девочка! За пояс хоть кого заткнет! Вот это по-нашему, по-военному! — хлопая в ладоши, кричал пажик Валя.

— А знаешь, Счастливчик, твоя сестричка похрабрев тебя… Гляди, как перешагнула через пламя. А ты-то как долго собирался, трусишка, точно уездная барыня на бал! — смеясь, говорил, похлопывая по плечу Киру, лицеистик Толя.

— Что?

Вся кровь бросилась в лицо Счастливчика. Он вспыхнул до ушей, весь залился румянцем. О, никогда еще не называли его трусом за всю его коротенькую жизнь. Он никогда не проявлял еще страха, в чем бы то ни было. Ему хотелось сейчас крикнуть во весь голос этому гадкому насмешнику Толе, что он лжет. Но дыхание захватило у него в груди от волнения так, что он не мог произнести ни слова…