Девушка покраснела.

– Я тогда обманула тебя. Я не из Солнцегорска. Там я только работала в лаборатории у Семёнова. А родилась я в Новодессе.

– Где?

– Новая Одесса. Мы с ребятами её так называли. И семью Розы Гольдман я хорошо знаю. А папашу её, Марка Ароновича, по-моему, вся Новодесса знает.

– А что же вы тогда не общаетесь?

– Да ну их! Та ещё семейка, между нами.

– Что с ними не так?

– Жадные они. Знаешь анекдот как Алёша за Лёвой домой зашёл?

– Поконкретнее, пожалуйста.

– В общем, заходит Алёша, говорит: 'А Лёва выйдет?'. А лёвина мама ему: 'Лёва обедает. Ты, наверное, тоже голодный?' Алёша кивает. 'Ну тогда тоже иди домой, пообедай'. Понимаешь?

– Что-то не очень смешно.

– Вот и я не могла понять, что же здесь смешного. Это прямо про Гольдманов. И во всём они такие. Любого за копейку продадут. И Роза такая. Ты вот знаешь, что она в первый же день телеграмму домой отправила?

Я помотал головой.

– Конечно. Она же не сказала никому, тихушница. Я сама случайно узнала - видела её на почте.

– А ты? Ты бы тоже не сказала, если бы я не спросил?

– Не сказала. Я писала не домой, а руководству института. Описала ситуацию, рассказала где находится доктор Семёнов. Согласись, это секретная информация.

– Вот вы, женщины, народ! Только повод дай, кости друг другу до сахарной белизны перемоете.

Я замер.

– Слева по курсу метрах в двадцати пятиметровая красноголовка. Надо брать, а то нас не поймут.

– Ты откуда знаешь?

– Чувствую.

Последние полчаса я поддерживал разговор, находясь в 'боевом трансе'. Настолько уже привык, что даже песню в голове включать не надо было. Она появлялась просто по желанию и тут же затихала, сливаясь с вибрациями окружающей природы. И сейчас я почувствовал греющуюся на дереве красноголовку.

– Что значит 'чувствую'? Как ты её можешь чувствовать?

– Да вон, видно её. Посмотри на том дереве с пятнистым стволом.

– Это травовидный платан. У него, кстати, орехи вкусные.

– Вот и наберём, когда змею добудем.

– Не наберём. Не сезон. За ними надо в восьмой или девятый месяц ходить.

– Всё. Дальше тихо.

Я заглушил машину, взял Ремингтон и медленно, стараясь не шуметь, пошёл к платану. На его ветвях, развалившись под солнцем грелась красноголовка. Она давно нас заметила и собиралась сбежать. Я начал внушать ей, что мы не опасны, мы просто идём по своим делам, и вообще, её ещё не заметили. Одновременно я, стараясь не делать резких движений, поднимал к плечу Ремингтон. Нашёл в прицел красную голову змеи, задержал дыхание и нажал спуск.

Прогремел выстрел и змея забилась в агонии. Крона платана зашумела, сверху посыпались сломанные ветви. Я поднял одну. Ветка была пустая внутри, её структура напоминала ствол одуванчика - полая трубка, наполненная белым соком. Действительно, травовидный...

Передо лицом свесился змеиный хвост толщиной в мою ногу. Я потянул. Тяжёлая, зараза. Снять змею удалось только вдвоём. В ней было килограммов пятьдесят. Шкуру снимать не стали, вспороли живот, вытащили кишки и пересыпали солью. До дома доедет...

Внезапно на границе слышимости я уловил звук выстрела. Прислушался, стараясь использовать новые возможности. Страх, агрессия и ещё что-то непонятное. Два человека. Расстояние - метров четыреста, направление на гору. То есть, получается, либо у подножья, либо на склоне. Тогда почему такой тихий выстрел?

– Жанна, слева от нас, метрах в пятистах, двое. Ты выстрел слышала?

– Нет.

– Я слышал. Оставайся возле машины. Внутрь не лезь, замаскируйся.

– А почему внутрь нельзя?

– Потому что, если кто-то увидит Ниву, я не хочу, чтобы он увидел ещё и тебя. А так, он на машину отвлечётся, а ты уже держишь его на мушке. Поняла?

Жанна кивнула.

– Вон под папоротник залезь и не отсвечивай. Я пойду, посмотрю, кто там стрелял.

– Гена, здесь многоножка!
– донеслось в спину.

– На многоножек возьмите ножик, - изобразил я стихи, дождался характерного хруста и не менее характерного 'Фу-у!', и потопал в лес.

Добирался я до горы минут двадцать. Последние метры вообще полз по-пластунски и чуть не уткнулся в кучу мусора.