Шрифт:
– Я не могу сидеть сложа руки, – твердо сказал Тахир, – когда всему селу угрожает опасность!
Подойдя совсем вплотную к сыну, Соси, словно бы тайну какую сообщая, сказал:
– Да нам эта опасность не угрожает, пойми ты, наконец. А? Понял меня? Деникинцам нужны те, кто за большевиков. Пусть приходят, пусть уничтожат большевиков. И всех, кто идет за ни ми, всех голоштанных и голодных бродяг. Мы не нужны, слышишь ты?
– Нет, он тебя не слышит, – сокрушенно проговорила Кабират.
– Верно, не слышу, – ответил Тахир. – Не слышу и слышать не хочу таких слов. Стыдно мне за тебя, отец! – С этими словами он повернул коня и повел его к воротам.
Через минуту его уже и след простыл.
У своего дома с кем-то разговаривал Гойберд. Из-за утла на иноходце показался Шаип-мулла. Он повернул не туда, куда ехали все, а на центральную улицу села.
– Куда же он? – воскликнул Гойберд. – Все люди-то едут в другую сторону? Эх, если бы у меня был такой конь, я бы ни ми нуты здесь не стоял. И не гадал бы, куда мне ехать. Ускакал бы вслед за своим Мажи! – Гойберд тяжело вздохнул, затем добавил: – А пешком конечно же разве доберешься туда?
Откуда ни возьмись появился Шапшарко. Увидев Шаип-муллу. Он улыбнулся и, щелкнув кривой своей челюстью, как затвором винтовки, прошамкал:
– О Шаип-мулла, ты что же? Люди едут вперед, а ты назад.
– Иди своей дорогой и не болтай, – бросил тот, махнув рукой.
– Ведь твой жай говорит, что все будет так, как предписано Богом. Что же ты боишься?
Шаип-мулла больше ничего не сказал и не обернулся…
Увидев едущего позади себя Тахира, Хасан придержал коня. Как бы там ни было, а они ведь родственники. Тахир нагнал его. И какое-то время они ехали рядом и молчали. Хасан никогда не отличался особой разговорчивостью, а у Тахира после отцовских откровений до того было муторно на душе, что язык будто к нёбу прилип!
Впереди длинной вереницей мчатся всадники. Некоторые из-за тесноты едут по обочине дороги. Только там труднее лошадям: снега, как никогда, много. Но день, к счастью, теплый.
– Похоже, что снова пойдет снег, – заговорил наконец Тахир. взглянув на небо.
– Похоже, что да, – согласился Хасан, – как-никак месяц снежинки. [71] Удивительно еще, что так тепло.
– Вот бы завтра такой день выдался, – продолжал Тахир. По том задумался о чем-то, прищурил глаза и, взглянув вперед, глубоко вздохнул и добавил: – Не одного завтра отвезут на кладбище, а мертвому, в общем-то, все равно, каким будет день и где душа Богу отдана…
71
Месяц снежинки – зимний месяц.
– Да… – вздохнул в ответ Хасан.
– Хотя мне, пожалуй, и не все равно. Я бы хотел, чтобы меня похоронили свои люди в своем селе. На войне и на чужбине я всегда думал об этом. И сейчас вот тоже…
– Что ты вдруг за разговор затеял? – недовольно глянул на не го Хасан. – Рано готовишься умирать. Повоевать бы еще надо.
– Умирать-то я не готовлюсь, а что-то неладно на душе. – Он чуть помолчал и добавил: – Ты не думай, что я боюсь смерти. Смерть – это полбеды, если тебя и твой дом уважают люди, твои сельчане. А о себе и о своем доме я этого сказать не могу. Брат, проклятый и Богом и людьми, занимается конокрадством да раз боем, а отец помешался на своем добре, от жадности высох, одни кости остались. Ни тому, ни другому нет дела до забот односельчан. Вот и сейчас, когда я выезжал со двора…
Тахир хотел пожаловаться на отца, но в это время впереди заиграла зурна.
Он удивленно посмотрел туда.
– Что это? Кто играет?
– Вон тот, что едет рядом с Торко-Хаджи, – кивнув вперед, ответил Хасан. – Для поднятия духа людей, верно. Мне, например, достаточно только услыхать выстрелы. А другим зурна вселяет воинственный дух и уверенность…
Вереница всадников то выныривала на возвышенность, то исчезала из глаз. Впереди всех ехал Торко-Хаджи на своем сером скакуне.
Тахир продолжал свое:
– Единственным человеком в нашей семье была Эсет. А мы все…
Он не договорил. Их догнал всадник и прервал разговор. Это был Шапшарко.
– Поглядите, как родственнички едут рядом! – сказал он, едва поравнявшись, и довольно присвистнул.
Больше Тахир не возвращался к своему разговору. Он ехал с опущенной головой.
Всадники потянулись вверх по косогору.
– Разве по низу, по плоскости, не легче было бы лошадям? – спросил Хасан.
– Можно подумать, едущий впереди Торко-Хаджи без совета не знает, что делать? – улыбнулся Шапшарко.
– На склоне снега меньше, – попробовал высказать свое мнение Тахир, но Шапшарко не дал и ему договорить:
– Это не из-за снега вовсе. Он хочет, чтобы нас скорее увидели, узнали о нашем прибытии. Гяуры перепугаются, а у наших поднимется дух. Эх вы, понимать надо!
Хасан укоризненно взглянул на Шапшарко, но промолчал. Не хотелось с ним разговаривать. Не любил он его, и вваливающуюся щеку его видеть не мог, и постукивания челюстей не терпел.
– О, да это же дети едут вон там, – произнес Тахир, указывая вперед кнутовищем.