Или, возможно, не я был тем, кто изменился. Возможно, такое влияние на меня оказывала Поппи в любом возрасте и месте. Она сотворила что-то со мной, и я подумал (немного обиженно), что это несправедливо. Разве справедливо, что она могла вот так сидеть там и не беспокоиться тогда, когда я переживал о нас, что бы ни значило «нас» в данном случае.

— Ты злишься на меня? — спросила она.

Я прислонился к стене:

— Нет, — ответил я. — Немного. Не знаю.

— Ты знаешь.

Слова слетели с моих губ:

— Всё выглядит так, что я рискую всем, а ты ничем; и ты являешься единственной, кто убегает, и это не кажется справедливым.

— Убегаю от чего, Тайлер? От отношений, которых у нас не может быть? От секса, который разрушит твою карьеру, или ещё хуже? Я провела последние три дня, стуча головой об стену, потому что хочу тебя — я хочу тебя так сильно — но, заполучив тебя, я сломаю тебе жизнь. Как, думаешь, я чувствую себя из-за этого? Считаешь, я хочу разрушить твой источник дохода и твою общину, и всё ради себя?

Её вспышка надолго задержалась в моей голове после того, как она перестала говорить. Я и не думал, что она тоже будет испытывать чувство вины, что будет ощущать себя виновной. То, что Поппи хотела бы избегать меня, потому что не могла вынести бремя вины и быть частью того, что погубило бы меня.

Я не знал, что ответить на такое заявление. Я был благодарен и сбит с толку, в то же время всё ещё чувствуя боль.

Поэтому я произнёс первое, что пришло на ум:

— Как давно ты исповедовалась?

Выдох.

— Так вот как продолжится этот разговор?

Меня не волновало, каким образом будет происходить беседа, а также, как долго она продлится, мне просто хотелось говорить с ней.

— Если ты этого желаешь.

— А знаешь что? Да, я желаю.

Поппи.

«Секс до брака является грехом, так? И я уверена, что занятие сексом с пастором является грехом. И, наверное, трах на алтаре не указан где-нибудь в Папской Энциклике (прим.: основной папский документ по тем или иным важнейшим социально-политическим, религиозным и нравственным вопросам, адресованный верующим, или епископам, или архиепископам отдельной страны, и второй по важности после апостольской конституции), но я предполагаю, что это тоже грех. Поэтому я каюсь в этом. Сознаюсь, какой безумной себя чувствовала на том алтаре с тобой между моими ногами. В конечном итоге уговорила тебя дойти до конца. Мы были людьми больше, чем когда-либо — больше животными, чем когда-либо — но почему-то я до сих пор чувствую себя так близко к Богу, будто вся моя душа проснулась, пришла в полную готовность и начала танцевать. Я посмотрела на распятье — Христа на кресте — и подумала: вот что значит быть растерзанным за любовь. Это то, что зовётся перерождением. Я смотрела на него над твоим плечом, пока ты вбивался в меня, и Христос делал то же самое, и всё это ощущалось словно единственным секретом и мерцающей тайной: проникновенной и неясной. Я чувствовала, будто мы делали что-то воистину древнее, будто столкнулись с какой-то тайной церемонией, слившей нас воедино; но как я могу наслаждаться этим чувством, как могу праздновать это, когда речь идёт о такой высокой цене?

Я сказала тебе, что чувствую свою вину — это правда — но она сокрыта под многим другим, и я просто не могу разделить вину, радость и желание. Каждый раз, когда размышляю, я прихожу к решению сказать тебе, что мы должны соблюдать твои обеты и твой выбор, или сказать о том, что мы должны выяснить, каким способом —каким угодно образом — сможем снова видеться друг с другом, но тут же меняю своё мнение.

Беспокойство — это грех, даже я знаю, но я всё же больше, чем просто полевая лилия (прим.: отсылка к отрывку из Евангелия от Матфея (Мф. 6:27—33) о полевых лилиях). Я лилия, которая бы вырвалась из земли и легла бы у твоих ног. Когда дело доходит до тебя, я становлюсь неприкаянной и беспомощной, и в твоей милости дать солнечный свет и воду. И я даже не могу принадлежать тебе. Как мне можно не беспокоиться?

Прошлой ночью я так сильно хотела ответить на твоё сообщение, но не знала, что могу сказать, как уместить свои мысли в два или три связанных предложения. Я желала прийти в твой дом и поговорить, но знала, что, если сделаю так, не смогу удержаться и не прикоснуться к тебе, не трахнуть тебя; и я не хотела усложнять всё ещё больше, чем уже было.

Но после, продолжая смотреть на твоё сообщение, я гадала, как именно ты думал обо мне, и задавалась вопросом, вдруг ты вспоминал, как я ощущалась, будучи обёрнутой вокруг тебя. Как я извивалась под тобой. Я задавалась вопросом, вспоминал ли ты свою кухню и нас двоих, смотревших вниз на то, как твой член вошёл в меня.

И вот моё финальное признание. Я встала на колени на полу своей спальни, будто собираясь молиться, но вместо того, чтобы молиться, развела свои ноги и принялась трахать себя пальцами, представляя, что это ты.

И когда кончила, я молилась Богу, чтобы ты смог услышать, как я выкрикивала твоё имя».

ГЛАВА 15.

Люди могут судить меня за то, как ускорилось моё дыхание. За то, как я гладил себя через брюки. Но было достаточно, чтобы прекратить сопротивление, образа коленопреклонённой Поппи с закрытыми глазами и с мыслями обо мне в тот момент, когда её пальчики игрались с этой прекрасной щёлкой.

— Поппи, — сказал я, расстёгивая пряжку. — Расскажи мне больше.

Я знал, что она могла слышать звук расстёгиваемого ремня. Знал, что могла слышать движение молнии. В её вдохе и выдохе чувствовалась дрожь.

— Я использовала одну руку, чтобы касаться груди, — прошептала она. — А другой потирала клитор. Я хотела твой член так сильно, Тайлер, и это было всем, о чём я могла думать. Как он растягивает меня. Как ты каждый раз попадаешь по той идеальной точке.

Откинувшись назад, я освободил член из своих боксёров и обхватил его, медленно водя рукой вверх и вниз.