Дартмут — бакалавр экономики, с отличием.

Школа бизнеса Дартмута — магистр делового администрирования, с отличием.

И ещё один диплом, который я совсем не ожидал увидеть: Университет Канзаса — бакалавр изящных искусств, танец. Датировано весной этого года.

Я поднял его, когда Поппи вернулась с разделочной доской, заполненной сыром и ломтиками груш.

— Ты получила вторую степень?

Она покраснела и занялась установкой подноса на кофейном столике.

— У меня было достаточно свободного времени после переезда сюда, и я, как только начала зарабатывать столько денег в клубе, решила потратить их с пользой. В этот раз моих родителей не было рядом, чтобы запрещать мне получать степень по танцам, поэтому я просто сделала это. Я сумела уместить её в три года вместо четырёх.

Я подошёл к ней:

— Ты когда-нибудь станцуешь для меня?

— Я могу сделать это прямо сейчас, — сказала она, прижав руку к моей груди и толкнув меня на диван.

Она оседлала меня, широко расставив ноги, и мой член незамедлительно с интересом подскочил. Но её бёдра, прижатые к карманам моих слаксов, заставили меня вспомнить, почему я пришёл сюда в первую очередь.

Обхватив одной рукой талию Поппи и тем самым заставив её замереть, я достал из кармана небольшой свёрток, обёрнутый папиросной бумагой.

Она склонила голову, когда я протянул его ей.

— Это мой подарок? — спросила она, выглядя восторженной.

— Это… — я не знал, как объяснить, чем это было. — Он совсем не новый, — закончил я сбивчиво.

Развернув его, она уставилась на нефритовые чётки, уложенные в обёрточную бумагу. Она не спеша подняла их, серебряный крестик кружился в слабом освещении.

— Они прекрасны, — прошептала она.

— У каждого человека должны быть хорошие чётки. По крайней мере, так всегда говорила моя бабушка, — я переместил свои руки на внешнюю сторону бёдер Поппи, чтобы у меня была возможность смотреть куда-нибудь ещё, за исключением чёток. — Эти принадлежали Лиззи.

Я почувствовал, как её тело напряглось на моих коленях.

— Тайлер, — произнесла она осторожно. — Я не могу принять их.

Она попыталась отдать подарок обратно, но я поймал руку Поппи и сжал её пальцы вокруг чёток.

— После смерти Лиззи никто не захотел забрать что-то из её вещей, напоминавших им о том, чему она подвергалась в церкви. Её Библия, молитвенные карточки, свечи — всё это мой отец выбросил, — я вздрогнул, вспоминая его бешеную ярость, когда он узнал, что я достал из мусора её чётки. — Но мне хотелось сохранить что-то её. Я хотел оставить в своей памяти все грани жизни Лиззи.

— Разве ты больше не хочешь?

— Разумеется, но после того, как мы поговорили в ту ночь… Я осознал, что должен отпустить эту частичку её. И когда думаю о ней, ну, знаю, что ты бы ей понравилась, — я встретился с Поппи взглядом. — Она бы полюбила тебя так, как люблю я.

Губы Поппи приоткрылись, её глаза расширились с надеждой и страхом, но до того, как она успела отреагировать, я взял её пальчики в свои и сказал:

— Позволь мне научить тебя, как ими пользоваться.

Да, я был трусом. Я боялся, что она не скажет, что любит меня, и боялся, что она скажет, что полюбила меня. Я испугался ощутимой связи между нами, испугался нити, пронзившей мои рёбра и окутавшей моё сердце, которая также пронзила и окутала Поппи.

Её глаза не покидали моих, пока я перемещал её руку от её лба к сердцу, а потом к каждому плечу.

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа, — сказал ей я. Затем положил её пальцы на распятие. — Теперь мы прочтём Апостольский символ веры (прим.: текст Апостольского Символа был всегда широко распространён в Западной Церкви и используется ныне в богослужении Римско-католической, Англиканской и некоторых иных протестантских, а также православных церквей западного обряда. Также он входит в состав молитвы розария)…

Мы молились вместе с ней, сидящей у меня на коленях, она негромко повторяла за мной, наши пальцы в унисон перебирали бусины чёток, и где-то во время чтения десятой части я осознал, насколько твёрдым был и насколько её соски проступали сквозь ниспадающую мягкую ткань майки. Я был осведомлён об этих больших глазах цвета ореха, о волнистых длинных волосах, о пытливом уме, что вглядывается в любого, и о каждом её выражении лица.

«Это любовь, — думал я изумлённо и мечтательно. — Это ощущается как установление креста. Ощущается как принятие новой жизни… Как Поппи Дэнфорс».