— Нет, — прошептал я. — Не поступай так с собой.

Но я не сказал ей того, что она хотела услышать. Не знал, откажусь от неё или нет, потому что это убивало меня, но и возможность разоблачения и потери всего, за что я боролся, убивало меня тоже.

Я мог видеть тот момент, когда Поппи осознала: я не собирался говорить ей, что мы будем вместе; прежде чем мне удалось произнести ещё что-то — не знаю что именно, но хоть что-нибудь — она легла обратно и повернулась на бок так, что мне была видна лишь её спина.

— Я хочу тебя настолько сильно, что могу испытать острое наслаждение, лишь думая об этом. Но я не буду причиной, из-за которой ты потеряешь свою жизнь, — ответила она, её голос в моей голове звучал словно колокол. — Я не стану основанием какого-либо сожаления. Не думаю, что смогу это вынести… Смотреть на тебя и гадать, есть ли в тебе частица, хоть немного ненавидящая меня за то, что я причина, по которой ты секуляризирован.

Она даже знала правильное слово… Она занималась исследованиями. Это порадовало меня и в то же время опечалило.

— Я никогда не смогу ненавидеть тебя.

— Правда? Даже если поставлю тебя перед выбором: я или твой Бог?

Блядь, это удар под дых.

— Это ещё не всё, Поппи. Не делай этого.

Она вздохнула, причём так, что обычно предвещало резкий ответ, но затем, казалось, замерла. Вместо этого Поппи произнесла:

— Ты должен пойти домой. Скоро рассвет.

Её напряжённый голос убивал меня. Я хотел успокоить её, обнять её, трахать её. Почему мы должны были говорить об этих ужасных вещах, когда могли бы продолжать и дальше притворятся?

— Поппи…

— Увидимся позже, Тайлер.

Её ответ был безусловным, как и любое стоп-слово. Меня отвергли.

Я шёл через туманный парк, руки в карманах, а плечи сгорблены из-за ночной прохлады сентября, пытался молиться, но только для того, чтобы собрать все обрывки мыслей воедино.

«Она хочет жить полной жизнью», — про себя сказал я Богу. Она хотела жизнь с браком и детишками; жизнь, в которой любовь могла бы присутствовать так же, как и работа, семья и друзья; жизнь, где ей нет нужды скрываться. И кто мог винить её?

«Что мне делать?»

Бог не ответил. Вероятно, потому, что я нарушил свою священную клятву служить Ему, осквернил Его церковь всевозможными способами и неоднократно совершал перечень грехов, о которых едва сожалел, ибо был слишком увлечён. Я сделал идола из Поппи Дэнфорс и теперь буду пожинать плоды того, что оказался изолирован от Бога.

«Покаяться. Я должен покаяться».

Но больше не видеть Поппи… Даже сама мысль об этом проделывала дыру прямо в моей груди.

Я поднялся по ступенькам и, подойдя к задней двери пасторского домика, побрёл через свою кухню в голубоватом свете раннего рассвета. У меня ещё оставалось несколько часов для сна, прежде чем мне нужно будет вставать к утренней мессе, и я надеялся, что утром что-нибудь изменится, что дальнейшие шаги будут понятными, но знал: этого не произойдёт, и мысль об этом была невероятно удручающей.

— Долгая ночка?

Я практически получил сердечный приступ.

В полутьме в моей гостиной сидела Милли, одетая в подходящий тренировочный костюм.

— Милли, — произнёс я, пытаясь скрыть, что я чуть было не обмочился. — Что ты здесь делаешь?

— Я прогуливаюсь каждое утро, — ответила она. — Очень рано. Не думаю, что ты когда-либо это замечал, если учесть то, что, кажется, не ложишься спать до самого последнего момента.

— Я не замечал, ты права.

Она пришла позвать меня на прогулку прямо сейчас?

Милли выдохнула:

— Отец Белл, я знаю.

— Извини?

— Я знаю. О тебе и Поппи. Я видела, как ты прокрадывался через парк по утрам.

Вот же дерьмо.

Ох, дерьмо, дерьмо, дерьмо.

— Милли…

Она подняла руку.

— Не надо.

Я тяжело опустился в кресло, отчаяние и паника сплелись в моём животе. Кто-то знал, кто-то знал, кто-то знал. Конечно, всегда было так. У меня никогда не было роскоши выбора, как всё это доиграть до конца, и я был грёбаным идиотом, если когда-либо считал иначе.

Я смотрел широко раскрытыми глазами, и то, что выпалил, не являлось милостивым, любезным или бескорыстным, но было чистым инстинктом выживания.