Оставлять здесь, у привязи, Пумпера одного аббат не решился, пришлось таскать недовольно упирающуюся скотину с собой, заглядывая во все дворы, что настроения отнюдь не добавляло.

Взрослых нигде не было.

– Покос у них что ли? Да ведь поздновато уже. И поля не убирают, - недовольно ворчал аббат, - может мор случился? Тогда отчего дети остались? И скот... мдааа... чудеса...

Пумпер меланхолично созерцал окружающую пастораль и, по обыкновению, ничего не ответил. Мими куда-то пропала.

Аббат туда-сюда крутил головой, высматривая хоть кого-нибудь, но тщетно. Деревня как вымерла. Фрикко озадаченно почесался: день уже близился к завершению, а просьбу полевика он так и не выполнил.

Рядом пробежал какой-то пацаненок, босоногий, вихрастый и донельзя грязный.

– Эй, ты! Стой!
– окликнул его аббат. Мальчишка не отреагировал, и аббат ухватил его за руку:

– Стой, кому говорят!
– начал заводиться аббат.
– Где взрослые?

Мальчик снова не ответил. Аббат заглянул ему в лицо и отшатнулся: глаза ребенка были абсолютно пустые, без проблеска разума. Видимо почувствовав, что препятствий больше нет, пацаненок вырвался и шустро припустил дальше.

– Юродивый, что ли?
– покачал головой аббат и с чувством перекрестился, - спаси тя Господи, чадо присноблаженное.

Затем решительно дернул Пумпера и направился обратно на деревенскую площадь. Однако, к удивлению аббата, там уже никого не было. Лишь давешняя облезлая шавка деловито шебаршилась в куче мусора, да тощие воробьи наперебой о чем-то сварливо чирикали в лучах заходящего солнца.

– Ну что ж, - подытожил Фрикко, - поздно уже. Сегодня мы ничего больше не сделаем. Предлагаю искать ночлег.

Пумпер не возражал, и аббат, после долгих поисков, нашел в одном из дворов заброшенную клуню, которая выглядела чище остальных, и принялся устраиваться на ночлег.

– Эх, помыться бы, - мечтательно почесался аббат и с хрустом потянулся, - и пива... мммм... с мясом...

Стоящий рядом Пумпер осторожно понюхал кучку свалявшегося прошлогоднего сена и пренебрежительно фыркнул.

– Что? Не нравится?
– деланно удивился аббат и пожал плечами.
– А больше ничего и нету. Так что жри, что есть.

Пумпер мотнул мордой и укоризненно вздохнул.

– Ну, и где я тебе на ночь глядя овса найду в этом клоповнике?
– зевнул аббат.
– Не хочешь, так спи голодным. Я вот тоже, может быть, сожрал бы сейчас зажаренного кабана целиком. Или даже лося. А нету! И обрати внимание - я не возмущаюсь, как некоторые.

Пумпер поднял глаза и печально посмотрел на аббата долгим-долгим взглядом.

– И Мими еще где-то шляется, - предпочел не заметить ослиной скорби аббат.
– Лично я склонен считать, что маленьким девочкам не пристало слоняться где-попало по ночам. Вот у нас в монастыре...

Однако закончить мысль ему не дали: хлипковатая дверь вдруг со стуком распахнулась и в проеме показались фигуры. Детские. Столпились, не решаясь войти. Их было много.

– О! У нас гости, - пробормотал аббат и подхватился, торопливо натянув по-отечески строгую улыбку.
– Что вы хотели, дитятки?

Однако вопрос остался без ответа. Дети молчали.

Аббат подошел ближе, и его спина покрылась липким потом.

Глаза.

Глаза детей были черными. Словно тьма. И они молчали. И пристально смотрели на него. И от этого молчания и черных взглядов аббата окутал такой ужас, что он чуть не потерял сознание.

– Можно войти?
– раздался вдруг голос. При этом никто из детей не раскрыл рта. Аббат вздрогнул.

– Что? Что вам надо?
– наконец, выдавил он.
– Кто вы такие?

Дети стояли молча. Смотрели черными глазами.

Аббат позабыл обо всем.

Вдруг рядом раздался треск: "чакр! чакр!", - большая тень с раздвоенным хвостом появилась в проеме меж бревнами. Аббат вздрогнул, и наваждение исчезло. Давешняя сорока со стрекотом влетела внутрь и закружилась под балками. Аббат выдернул крест и дрожащей рукой торопливо выставил его перед собой.

– Во имя отца, и сына...
– закончить ему не дали: дети завыли. С хрипами и воем они падали, корчась в конвульсиях, бились в судорогах.

Глаза у них из черных стали белыми. Аббат, продолжая молитву, медленно-медленно приложил крест на лоб ближайшему мальчику. Ребенок страшно закричал, захрипел, и выгнулся дугой. В уголках рта появилась пена. Аббат отнял крест и на лбу ребенка остался багровый ожог в виде распятия. Мальчик затих.

Тоненькая девочка пыталась дотянуться до аббата. Тот, скороговоркой проговаривая молитву, проворно возложил крест ей на чело, и вскоре она тоже утихла.