– Собирай, сколько утащишь, - сказал он.

И принялся торопливо складывать яйца в мешок.

Мальчишка стал помогать.

Возились в полусумраке. Стиха увидел, как у Мыша оторвался крючок на яйце. Мышь пытался его посадить обратно.

Сверху посыпался песок, каменная крошка, осветило факелом. Стиха сунул лоха за спину. Но поздно. В пролом над головой прыгнул калигула. Факел затрещал, наполняя подземелье чадом. Бешеные глаза прощупывали темноту.

Мышь был ближе всего, слишком близко, руку протяни.

Квадратный рот пролаял что-то своим наверх, схватил за горло Мыша. Вскинул руку с хрипящим мальчишкой. Сверху одобрительно крикнули, сбросили сеть.

Стиха всадил нож калигуле в плечо, справа. Тот взревел, рассёк свободной рукой с блеснувшим тускло ножом воздух перед собой. Парень увернулся и опять всадил каменный нож в руку, державшую Мыша, в мягкое. Калигула рассвирепел. Глаза его, казалось, сейчас выскочат.

– Живьём на костре зажарю!
– прохрипел он.
– На вертеле! Живьём!

Он поворачивался, пытаясь увидеть в темноте Стиху, качался, но держал Мыша. А парень всё пытался ударить ножом в глаз, но калигула заслонялся мальчишкой как щитом. Мышь отчаянно ударил калигулу яйцом, попал по железному забралу с рогом. Ноги мальчика вяло дрыгнулись.

Яйцо отскочило в темноту.

Тишина треснула. Древний город вздрогнул. Удушливая темнота разломилась надвое, и полыхнуло пламенем. Рухнул потолок, калигулы, сидевшие на корточках на краю проёма, повалились вниз.

Стиху отшвырнуло в стену, придавило ноги. Дало больно по ушам, и нос потёк тёплым.

Наступила тишина.

Только звенело сильно.

Жрец надел все свои монисты, драгоценные железячки. Он пошёл вокруг костра, улыбался, позвякивал погребальным бубном. Отец, призрачный и строгий, оттолкнул Стиха с погребального ложа.

– Рано тебе ещё.

И лёг в костёр сам.

Тусклый свет.

В огромный пролом сверху нерешительно потыкались факелы. Исчезли. Было всё также тихо. Темно. Залитая кровью половина головы калигулы на куче песка под проломом, только что освещённая на мгновение факелами, стояла перед глазами.

Стиха выбрался из-под камней. Достал полудохлого, придавленного им самим лоха. Ящерок испуганно и тускло светился. В чаду из пыли и масляного угара парень добрался до калигулы. У того был разворочен правый бок, рёбра, туловище разорвало непонятной силой, будто вывернуло в обратную сторону. Парень забрал нож древних из его руки, отвёл глаза и ухватился взглядом за торчавшую нелепо ногу, тоненькую и залитую кровью.

Высунулась рука, пальцы сжались. Стиха бережно обхватил пальцы мальчишки.

– Ты подожди, не шевелись там, - зашептал он.
– Не шевелись.

Стараясь не думать о том, что увидит под страшным трупом калигулы, Стиха стал переворачивать тело. Скатил его. И выдохнул с облегчением. Мальчишка был цел и невредим, только весь залит кровью. Мышь что-то крикнул. Показал на уши. Стиха понял, что тоже не слышит. Потряс головой. Звон не проходил.

– Эта штука, - сказал он, взмахнув руками, - дала мне здорово по ушам!

Мальчишка отчаянно улыбнулся. Стиха помрачнел. Что-то не так. Не так. Он видел, что Мышь отчего-то белый как стены древних. Ни кровинки в лице. Но руки-ноги целы... Это он от страха...

Но стал ощупывать голову, рёбра, сунул руку под спину. Вытащил, будто ошпарившись. Перевернул осторожно Мыша. Осколок стекла торчал под правой лопаткой.

– Ничего, ничего, - пробормотал он, мрачнея ещё больше, - жрец говорил, что часы бога тикают у нас с другой стороны. Значит, Мышь, просто надо немного поспешить. Мы и поспешим. Ты не бойся, Мышь, ты сильный, вон какого победил... ты же герой... мать будет счастлива, а отец... отец будет гордиться тобой и рассказывать о тебе в рождество... мы поспешим... Жрец тебя спасёт... он же всё знает...

Мальчишка уже не открывал глаза, кровь текла и текла из раны.

– Ты не молчи, не спи, не спи, сказал, - строго бормотал Стиха, - я слышал, спать нельзя. Мёртвые уведут, слышишь меня, отвечай, Мышь!

– Слышу, - еле слышно прошептал Мышь.

Стиха стянул шкуру с калигулы, перенёс на неё Мыша, положил спиной кверху. Над стеклом постоял немного, не решаясь, потом разорвал балахон Мыша на широкие полосы, и медленно вытащил осколок. Крепко прижал полотном набрякшую и полившуюся через края кровь, стал обматывать, сильно стягивая. Непрерывно говорил: