Я лежал и думал: «Тут собрались беднейшие из бедных, но сколько в них духовного богатства, о котором привилегированные слои даже понятия не имеют; вот она, подлинная драма жизни, представленная во всей своей пестроте, где соседствуют самая жгучая боль и самое пылкое сочувствие, в свою очередь смягчаемые юмором и взаимопониманием».

Наутро в шесть прозвучала команда вставать. Умывание прошло быстро, мыла и полотенца у меня не было, они были заперты с вещами, так что я просто ополоснулся водичкой; правда, висели общие полотенца, но, кто ими утирался, для того умывание шло насмарку. Мы успели позавтракать с первой группой; процедура была точно такой же, как и на ужине, только сейчас в тарелочке плескался бульон. В семь утра я вместе с немцем уже стоял на улице; он был мясник, и его здоровый вид мог служить примером для скотины, которую он забивал, как это нередко бывает у мясников. Он несколько лет работал в Вене и стал специалистом по венским сортам колбасы; благодаря этому он сможет найти работу в Марселе и направляется как раз туда. А если ничего не выйдет, то он всегда сумеет заработать себе кусок хлеба весьма оригинальным изобретением: полоска резины, по обоим концам которой торчали загнутые наподобие крючка булавки; с помощью этого приспособления можно скреплять рукава и штанины, вешать шляпы и выполнять еще с десяток разных операций. Тайной изготовления владел он один, а производственными затратами можно было пренебречь. В воздухе потеплело; выйдя на большую площадь, мы присели поесть. Я вытащил из рюкзака хлеб, которым угостил меня нудист, мясник взял кусочек попробовать и тут же начал читать мне лекцию. Этот хлеб обладает многими преимуществами перед обычным хлебом: во-первых, он питательней, во-вторых, богаче витаминами, в-третьих, тверже и поэтому полезней для зубов, а в-четвертых, от него не бывает запоров.

Мы распрощались на почте, у окошка «до востребования», после чего я сел на автобус до Ментоны, чтобы скорей миновать эту унылую местность. Через час после Ментоны я был уже на границе и вступил на землю третьей, если не считать Монако, зарубежной державы. Итальянский таможенник сделал мне знак обождать и ушел в свою каморку; потом он вышел, сделал мне знак обождать и опять ушел в свою каморку; потом он снова вышел, сказал, чтобы я следовал за ним, но, когда был уже у двери, сделал мне знак обождать и скрылся. Другой таможенник, наблюдавший эту картину, сидя на скамеечке, в конце концов подошел к первому, и оба чуть ли не силком ввели меня в свою каморку. Дело все в том, что жест, с помощью которого мы хотим сказать: ждите или стойте, итальянцы применяют, когда хотят сказать: идите за мной! Итальянский язык жестов настолько богат, что обычному человеку понадобится наверняка не один год, чтобы овладеть им; говорящий итальянец непрерывно исполняет верхней половиной тела подобие танца; наши чайные визиты южанам показались бы собранием восковых кукол.

Таможенники потребовали предъявить им деньги; к счастью, их как раз хватило на то, чтобы получить разрешение перейти границу. Теперь я был бок о бок со Средиземным морем. С первых же шагов я обратил внимание, что почти на каждом доме висит изображение дуче; дальше их стало поменьше. Во Франции меня предупреждали: «Вы собираетесь в Италию? Поаккуратней там!» — как будто Муссолини был кем-то вроде пещерного медведя; здесь же я не видел и не слышал ничего, кроме приветственных лозунгов.

Дорога, по которой я шел, называлась Виа Аурелиа и вела до самого Рима; это одна из крупных автострад, проложенных новой властью.

Виа Аурелиа относится к числу дорог самых оживленных, по которым въезжают в Италию из-за границы, поэтому вдоль обочины разбиты симпатичные куртины, долженствующие говорить своими цветочками иностранцу: «Добро пожаловать, чужеземец!» Вскорости я был приглашен участвовать в сумасшедшей гонке вдоль отвесных каменных стен, шофер был явный desperado — самоубийца, это больше смахивало на аттракцион «гонки по вертикальной стене», который бывает на ярмарках, чем на нормальную автомобильную езду. Я сидел сзади и все время боялся потерять опору. Перед каждым поворотом в голове мелькало: «Сейчас мы врежемся в скалу» или «Сейчас полетим в пропасть», но ничего страшного не произошло и ни один автомобиль или пешеход не бросился от нас, ища спасения, на обочину. Меня все сильнее укачивало, но, прежде чем морская болезнь успела себя проявить, я уже благополучно стоял на твердой почве. Это был Сан-Ремо.

Вечером, когда совсем стемнело, я вошел в маленькую деревушку и, усталый, присел в какой-то таверне. Комнаты для ночлега здесь не было, но я подумал: «Придется им попотеть, чтоб меня отсюда выкурить». Пока я посиживал за четвертью литра вина, вошла мужская компания и расселась за длинным столом. Начали есть и пить, все повеселели, и через какое-то время одному пришла в голову мысль пригласить меня подсесть. Пришлось отважно пить вместе со всеми, служа одновременно оселком, на котором то один, то другой мог проверить и продемонстрировать обществу свои познания в иностранных языках. К счастью, я тоже знал несколько слов по-итальянски, так что даже самые малоразвитые могли задавать мне время от времени какие-нибудь вопросы, и за столом царило всеобщее довольство. Заказы следовали один за другим все быстрее, и настроение стало суматошливым. Это была бригада рабочих-строителей из Милана, которая прибыла сюда на время для постройки санатория; они жили скопом в большом доме, где и для меня найдется койка. В разгар веселой кутерьмы компания неожиданно поднялась из-за стола, кто-то завладел моим рюкзаком и с триумфом понес его впереди.

Наутро всем ни свет ни заря нужно было опять на работу, и меня тоже выдворили, потому что в доме никого не должно было оставаться. С похмелья вставать всегда тяжело. Но рабочие, казалось, об этом не подозревали, во всяком случае, двое горели желанием увидеть свой портрет, хотя с похмелья человек испытывает обычно лишь одно-единственное желание — чтобы улетучился как можно скорее туман из головы. Я взял себя за жабры и сел рисовать, оба остались довольны, и в семь Утра я снова был на улице с первыми заработанными в Италии деньгами. Когда приезжаешь в новую страну или в новый город, всегда смущает вопрос: а пойдут ли здесь твои дела, как шли прежде? И если видишь, что это не из области невозможного, то всякий раз будто гора с плеч. Так радуется торговец первой утренней выручке, потому что на его вопрос: пойдут ли дела сегодня, как шли вчера? — она дает утвердительный ответ.

Немногим позже вчерашний одержимый, согласно уговору, вновь подсадил меня в свой автомобиль, и я, опять рискуя жизнью, прогазовал с ним пятьдесят километров. Это был скорее дурной сон, чем явь. У меня это в голове не укладывалось, ведь погода стояла превосходная, в такой день даже самый закоренелый и уставший от жизни пессимист должен был почувствовать желание дожить до вечера.

По летней жаре я протопал пешком до Альбенги, средневекового города, четырехугольного в плане, судя по всему выросшего на месте древнеримского военного укрепления. Поразительное открытие делает голландец в итальянских городах: как, гуляя по старому Амстердаму, видишь мысленным взором славное прошлое родной страны, так и здесь на каждом шагу перед тобой встает итальянское средневековье, правда жутко изгаженное, изуродованное, но все же средневековье.

Не помню, в Альбенге или в каком-то другом местечке я впервые познакомился с итальянскими торговыми обычаями. Я хотел купить у старушки фунт груш. Для начала она принялась выбирать самые порченые, какие только у нее были. Я указал ей на неправильность подобного образа действий; она извинилась с таким видом, будто гнилые пятна, больше чем наполовину покрывающие некоторые плоды, для нее были скрытыми изъянами. Она набрала других и взвесила. Я увидел, что им далеко до фунта, и указал ей на это. Она десять раз извинилась: дескать, перепутала гири. Потом взвесила полный фунт и назвала цену, которая намного превышала обозначенную на дощечке. Я указал ей и на это. Теперь она извинилась сотню раз: дескать, перепутала цены, и теперь назвала правильную. Я дал ей монету в две лиры, она вернула мне сдачу с одной лиры. Я указал ей на это. Она извинилась тысячу раз: дескать, перепутала разменную монету, она старая, видит плохо, а я молодой, у меня острое зрение, я лучше гожусь для дела, чем она, бедная старушка, которая каждую минуту что-нибудь путает; она поблагодарила меня, что я так хорошо каждый раз ее поправлял, и простилась со мною почти по-матерински.