Я до сих пор так считаю.

Грудь матери поднималась и опадала, поэтому я знал, что та жива, но она была настолько далеко за пределами сознания в своем кайфе, что даже полыхающий у нее на коленях огонь ее не тревожил.

Когда газета упала на пол, загорелся ковер. Отблески пламени позволили мне хорошенько рассмотреть все вокруг. Не было ни единого места на полу, которое не было бы покрыто грязью и ржавыми иглами из шприцов, торчавшими из подушек дивана, будто он был игольницей.

Когда огонь поднялся выше, я принял решение.

Развернулся и ушел.

Я чувствовал жар позади себя. Я практически пересек улицу, когда взорвались окна и посыпалось стекло.

Я купил подгузники, бутылочки и детскую смесь в ближайшем магазине и обмыл Макс в уборной, как только мог. Мне понадобилось десять минут, чтобы разобраться, как надевается подгузник.

Преппи видел огонь в доме матери и припарковался за заправкой.

Он отвез нас домой.

Я пел ей выдуманные колыбельные, напичканные матерными словами.

Макс проглотила целую бутылочку смеси настолько быстро, что ей приходилось останавливаться, чтобы не подавиться, и всякий раз, когда она так делала, у меня замирало сердце, но она продолжала.

Я был на чертовых нервах. Я был простым парнем, которому едва ли исполнилось двадцать, который никогда прежде не был в комнате с новорожденным. Я даже с одной и той же женщиной не проводил в одной комнате больше двух часов.

И внезапно мне приходится растить эту девочку. Это был первый раз в моей жизни, когда я по-настоящему мог сказать, что был в ужасе.

Я снова заговорил с ней и напевал «Zeppelin», пока она не уснула у меня на груди.

Я прикрыл нас пледом и наблюдал, как крутятcя лопасти вентилятора, когда заметил огни через занавески передних окон.

Голубые и красные.

Оказалось, в магазине была весьма неплохая система наблюдения. Поскольку я ушел, не позвав на помощь, и не попытался потушить огонь или спасти свою мать, они арестовали меня. Выдвинули обвинения о непредумышленном убийстве и увезли меня.

Макс отправили в приемную семью, поскольку они не смогли найти Тришу. Они бы не отдали ребенка Преппи, потому что он сам был преступником, не говоря уже о том, что у него все равно не было официальной работы.

Грейс была в Джорджии, получала лечение для первой борьбы с раком на тот момент».

— Ты знаешь, что вообще случилось с Тришей?

— Нет, но если у нее достаточно мозгов, то ноги ее больше не будет в этом городе, — Кинг вздохнул. — Они забрали у меня малышку. Я пробыл ее отцом всего лишь три часа, и это были три самые лучшие часа в моей жизни. И они, бл*дь, отняли ее у меня.

— Ты до сих пор ее отец, — предположила я.

— Да, я пытался им быть, — произнес Кинг. — Пока меня не было, я делал все, что мог. Заполнял бумаги. Нанимал адвокатов. Но это ни к чему меня не привело.

— Есть что-нибудь еще, что ты можешь сделать? — спросила я. — Должно же быть. Не может же все остаться вот так.

— Осталось по крайней мере два известных мне варианта. Первый — маловероятный, — лицо Кинга засветилось грустной улыбкой. — Есть один парень, важный судья. Грязный гребаный политик. Медведь связан с ним через МК. Сенатор думает, что сможет заставить его посмотреть на происходящее с моей точки зрения и запросить опеку в мою пользу.

— Так чего ты ждешь? Сделай это! — мой крик был пропитан возбуждением.

— Это обойдется примерно в миллион, — безжизненно сказал Кинг, убивая мой растущий энтузиазм.

— Дерьмо, — выругалась я. — Миллион? Как миллион долларов?

Кинг прыснул со смеху:

— Да, щенячьи глазки, как один миллион зеленобоких, американских, гребаных долларов.

— У тебя есть такие деньги? — поинтересовалась я.

— Были, — признался Кинг. — Больше нет. Мы вложили все в нашу «бабулину» операцию. Даже если бы я продал дом, ему нужен ремонт, а это стоит денег. Рынок сейчас дерьмовый, так что, если бы я сделал это, не смог бы собрать и половины.

— И если ты получишь опеку, тебе нужно будет куда-то ее привести, — добавила я.

— Ага, я представлял, как построю ей здесь домик на большом дубе около гаража и сделаю ей комнату из своей студии, а всю х*рню для тату уберу в гараж.

— Тогда куда пойдет Медведь? — спросила я.

— Домой! У Медведя есть комната в доме его отца и комната в клубном доме. Ему просто нравится жить в местах, где не нужно платить, — рассмеялся Кинг.

— Мне так… Так жаль по поводу всего этого, — произнесла я, когда слезы потекли по моим щекам.