– Еще с десяток, как минимум. Но ничто из этого на самом деле не подходит. Углы должны быть практически девяносто градусов и находиться прямо у них перед глазами, и что-то должно удерживать вампира от того, чтобы отвернуться, когда его начнет подергивать. Но даже если во времена плейстоцена один-два из них действительно иногда зависали, это крайне малая цена отбора по сравнению со всеми теми преимуществами, которые идут в нагрузку к глюку.

– Но...

– Слушай, если хочешь, можешь гадать и дальше. А здесь, в реальном мире, мы имеем дело с реальной информацией. И если тебе это так интересно, просто посмотри, - он указал пальцем на стену.
– Вот сюда.

На дисплее Валери больше не было тестовых структур. Он показывал тактовые пульсации и бешеные ЭЭГ; потоки буквенно-цифровых данных двигались слишком быстро для глаз простого смертного. Текучий и эфемерный пейзаж чисел; цифровая ртуть. Пальцы вампира порхали по этому интерфейсу, размытые, словно крылья колибри.

– Что это?
– прошептала Жанна.

– Это, - с оттенком гордости сказал Алексей, - вредоносный алгоритм.

– Что? Хочешь сказать, с фондовой биржи?

Он кивнул.

– Вот что оплачивает наши степени.
– Он ухмыльнулся.
– Или ты думала, NSERC действительно интересуется альтернативным сплайсингом протокадеринов?

– А что она делает?

– Охотится за мерзавцем. И прищучит. Ставлю двадцатку, что сделает это за пять минут или меньше.

– Но это алгоритм!
– Никакая плоть и кровь не могла угнаться за мерзопакостными программками. С тех пор, как простые мешки с мясом перестали притворяться, будто контролируют экономику, прошли десятилетия.

И все же в одном углу экрана участок этого светящегося потока внезапно замер. Группа шестиугольников, насколько могла видеть Жанна. Обездвиженные, они светились, окруженные кипящим хаосом: фрагмент молнии, пронзающей сердце.

Пальцы продолжали неистово метать новые заклятья. Еще один блок кода выпал со скоростной полосы и подрагивал теперь на стене. У этого были связи: его выпадение затронуло других. Причины и следствия вспыхивали на краске, словно трещины, бегущие по стеклу; за долю секунды мириады второстепенных процессов сбросили световую скорость до нуля, застыв в полушаге.

– ... иии всё, - объявил Алексей.
– Две минуты тридцать пять секунд. Плати.

– Я не спорила.
– Жанна покачала головой, завороженная окаменевшим лесом, который секунду назад являл собой непролазные живые джунгли. Грегор перед камерой поднял большой палец.

Валери сидела, неподвижная, как скала, и глядела в стену.

Жанна посмотрела на маленький крест, висевший на шее Грегора. Потрогала тот, что висел на ее собственной.

– Эти штуки - полная фигня.

– Чего?
– Алексей все еще ухмылялся.

– Ты же видел, как она двигается. Ты видел... ее двигательные нервы должны быть толстыми, как аксоны кальмара.

Он кивнул.

– Толще. И?

Жанна подняла свой крест.

– Она свернет тебе шею прежде, чем ты успеешь даже подумать об этой штуке.

– Вот поэтому у нас есть он.
– Алексей показал ей свой маленький синий ТАРДИС.

– Брелок?

– Жанна, Жанна, - он покачал головой в притворном разочаровании.
– Думаешь, даже такая консервативная лаборатория, как наша, использует ключи? Это передатчик.

– И что он передает?

– Радиоимпульс. На чип, встроенный в двигательную кору Валери.
– Он подбросил приборчик, поймал его.
– Глюк по требованию. Я жму на кнопку, и мозг Валери вспыхивает так, что эпилептический припадок покажется лицевым тиком.

Вампирша все еще не двигалась. Я даже не видела ее лица, подумала Жанна.

– Это ее убьет?
– наконец, спросила она.

– Шутишь? Знаешь, сколько стоит создать такого?
– Алексей покачал головой.
– Это просто... немного ее поджарит. Но опыт, конечно, неприятный. Она умная девочка. Послушная.

Жанна посмотрела на него. Он взглянул в ответ:

– Что?

– Не знаю... в смысле, не знаю, что чувствую по этому поводу.

Он вздохнул, указал подбородком на дверь и невидимую граффити по ту сторону.

– Уверена, что ты не с ними?

– Попала бы я сюда, если бы была?

– Как знать. Скрытый террорист из защитников прав животных.
– Он быстро улыбнулся, показывая, что шутит, но улыбка тут же пропала.
– Впрочем, я понимаю. Мы вернули их, потому что они умные; раз они умные, это делает их людьми; если они люди, это делает их рабами, а значит, мы - кучка подонков-плантаторов из двадцатого века.
– Он пожал плечами.
– Легко забыть, что они делали с нами, когда мяч был на их стороне поля. А ведь они так похожи на людей. По крайней мере, издалека.