— Прежде всего, — наставлял Берни, забираясь под машину, — занимайся этим только тогда, когда мотор холодный. Затем найди масляный картер и сливную пробку…

— А если не менять масло?

— Оно станет грязным. — Из-под машины послышалось ворчание. Я немного отступил. — В двигателе много трущихся деталей, и если масло грязное, они могут заедать… — Берни вскрикнул, но не от боли — от боли он не кричит. Брызги на меня не попали — это хорошо, потому что если масло оказывается на шкуре, запах остается неделями, месяцами, а то и дольше.

После того как Берни и Чарли приняли душ, мы немного перекусили в патио: небо светилось голубизной, было не жарко, дул приятный ветерок, они ели сандвичи с тунцом, а мне досталось угощение от «Милк-боун».

— Когда мы будем снова это делать? — спросил Чарли.

— Через пять тысяч миль.

— Это далеко?

— Отсюда до Нью-Йорка и обратно.

— Нью-Йорк — то место, куда мама поехала на выходные.

— Вот как?

— С Малькольмом.

— Ммм…

— Папа, ты бывал в Нью-Йорке?

— Один раз.

— И как там?

— Не помню. Ездил в увольнительную.

Чарли кивнул, словно это ему что-то сказало, а я ничего не понял.

— Ну а вообще-то как дела? — спросил Берни.

— Какие дела, папа?

— В целом. Нормально? Проблем нет?

— Есть одна большая проблема.

— Какая? — Голос Берни остался таким же спокойным, но он весь напрягся.

— Пинат, — ответил сын.

— А кроме Пинат? — продолжил мой напарник. — У мамы все в порядке?

— Дома? — уточнил Чарли.

— Ну да, дома. — Иногда, вот как сейчас, у Берни дергается мускул на щеке.

— Хорошо.

— А этот… ммм… как его…

— Малькольм?

— Да, Малькольм.

— У него шотландское имя.

— Вот как?

— Они мечут кейбер [3] .

— Прости, не понял.

— Шотландцы. Бросают такую штуку вроде шеста. Кто дальше кинет. Малькольм мне рассказывал.

— И он тоже кидает эту штуковину… как ты говоришь — кабель?

— Не кабель, а кейбер. Нет, он не бросает. Он совсем не такой сильный, как ты, папа. Маме приходится вместо него открывать банки с маринованными огурцами.

Берни проворчал что-то, но не так, как ворчат люди, когда меняют масло, поднимают что-нибудь тяжелое или получают кулаком в живот. А уж я на работе вдоволь наслушался, как ворчат те, кому заехали в брюхо. Но это было другое ворчание: такие звуки издают, когда что-нибудь сказали, и сразу все проясняется. И если от этих кейберов, маринованных огурцов и прочей чепухи, о которой только что говорилось, у Берни все наладится — здорово. Что касается меня, я уже чувствовал себя в полном порядке.

Вскоре за Чарли приехали Леда и Малькольм — Леда пошла к двери, а Малькольм остался ждать в машине. Она обняла Чарли, подхватила на руки и крепко поцеловала. Леда выглядела по-настоящему счастливой — не помню, чтобы с ней такое случалось раньше.

— Повеселились? — спросила она.

— Да.

— И что же вы делали?

— Ничего.

— О, я уверена, что это неправда. — Леда опустила Чарли на землю. — Где твой второй ботинок?

— Не знаю.

— Беги ищи, мистер Один-ботинок-на-ноге-другой-неизвестно-где.

— Что? — не понял Чарли. У него были светлые, едва заметные брови, но они поползли вверх точно так же, как в это мгновение у его отца.

Леда рассмеялась.

— Ступай ищи. И, пожалуйста, как следует.

Чарли вернулся в дом за ботинком, а мы — я, Берни и его бывшая жена — остались в прихожей. Мой напарник метнул на Леду быстрый взгляд.

— Хорошо съездили?

— Очень, — ответила та и посмотрела Берни в глаза. — Мы собираемся пожениться.

Брови Берни снова поползли вверх, на этот раз еще выше, и он на мгновение застыл с открытым ртом.

— Пожениться? С…

— С Малькольмом, с кем же еще? — Леда опять рассмеялась, и, похоже, собиралась пихнуть Берни в бок, но в это время послышался голос Чарли.

— Не могу найти.

— Ох, сынок…

Леда двинулась по коридору, а напарник посмотрел на меня.

— Она собирается выйти замуж за Малькольма?

Я махнул хвостом. Не мог придумать никаких аргументов против.

Берни повернул голову к улице. Малькольм сидел в машине, том самом темном седане, и тыкал большим пальцем в какое-то устройство. Напарник подошел к нему, я последовал за ним.