— Не плачь, не плачь! — успокаивали ее.

Какая-то девушка, тревожно заглядывая ей в лицо, говорила:

— Ничего, ничего! Пройдет! Еще приедешь к своему Андрею.

— Приеду, — сказала Дина.

Нет, она не то хотела сказать. Что-то другое. Спросить о чем-то. Но эта девушка, наверно, не ответит — не знает.

Почему чудо?

Вспомнила! Потому что они близнецы, а не похожи!

И она думала: Иван Чижиков умер для нее сегодня ночью. А он живет! Иначе бы она не полезла в болото! Это он взял ее сзади за плечи крепкими отцовскими руками, хотя никто-никто не собирался спрашивать у него совета, и толкнул ее в черную трясину!.. Он живет и в ней, и в Андрее, этот человек, которого никогда не было на свете! Он живет, и уж ничего с этим не поделаешь, потому что у него лицо Маринкиного отца, спасшего их всех троих, и глаза Саши Чижиковой…

Зашумел, загудел уходящий поезд, и на маленькой станции сразу стало тихо.

Молчали люди, обступившие Дину. Молчал недальний лес. Не шевелился ветер. И от этой тишины у Дины вдруг тихонько зазвенело в ушах, словно знакомая звонкая пила запела ей свою старую песню.

Дина хотела прослушать песню до конца, но ее оборвал яркий луч света, ударивший Дине прямо в глаза. Это светило солнце.

А по извилистой дороге-реке, удивленно косясь глазом на девчонку с растрепанными косами, погонявшую его изо всех сил, летел на помощь к Дине сумасшедший Барбансон.

— Скорее! Скорее!

Впереди бугор, крутой и высокий. Кто-то положил — еще вечером, наверно, — букет цветов к подножию обелиска. Цветы большие, розовые — те, что растут в палисадниках, — сникли, но еще не успели увянуть.

— Сейчас понесет! — крикнула Саша. — Прыгай, Маринка! Прыгай на землю! Разобьет насмерть!

— А я знаю! — закричала над ее ухом Маринка. — Я знаю, кто там!

— Прыгай!..

— Я догадалась! — снова крикнула Маринка. — Она мне сказала только: «Я знаю!» Вчера! Она мне больше ничего не сказала! А я догадалась! Я поняла, кто там!

— Кто?..

— Иван Чижиков! — крикнула Маринка, спрыгивая на дорогу.

Может быть, это было началом новой легенды! Самой интересной и самой таинственной из всех, которые знала Саша! Она натянула вожжи, пытаясь остановить Барбансона… Но тот крылатой птицей рвался вперед, и она не стала его удерживать.

Отец звал их к себе на новое место давно, а мать все никак не решалась ехать. Уж лучше бы его послали куда-нибудь на Крайний Север или Дальний Восток, а то в какой-то ничем не примечательный райцентр области — в маленький-премаленький городок где-то в степи. А потом, когда отец уже, наверное, и ждать-то их перестал, они все-таки решили двинуться в путь. Не в первый раз, в конце концов! Это они здесь так надолго задержались, а до этого так и путешествовали без конца с одной новостройки на другую. «Ничего не поделаешь!» — грустно сказала мать и принялась собираться.

Дел было немало. Нужно было отправить багажом ящики с книгами, зимние пальто, письменный стол и множество других вещей. Нужно было раздать знакомым и соседям клетку с канарейкой, аквариум и котенка Ваську, выписаться из домовой книги, взять документы из школы, где училась Лида. «К тому же, — сказала мать, — говорят, там чай «экстра» не всегда бывает, и черный перец ни за что не достанешь. Надо еще побегать по магазинам».

Позавчера Лиде исполнилось тринадцать лет, и этот день рождения среди сутолоки, сборов и суматохи, без подарков и без гостей прошел незаметно и невесело. Да и вообще в доме было невесело. Мать плакала и жаловалась то на отца, то на его начальство.

А Лида, чтобы не попадаться сердитой матери на глаза, целыми днями пропадала на Волге. Прощаться было не с кем. Все подруги разъехались: кто в деревню к родным, кто в пионерский лагерь, кто вместе с родителями кататься на теплоходе по Волге, а Наташа Лапшина, Лидина подруга, уехала отдыхать в Крым. Только вчера Лида получила от нее письмо. Наташа писала про море («понимаешь, я увидела его из окна автобуса, когда ехали через горы, и сначала не поверила, что это и есть море! Лежит выше земли, огромное-огромное, с полнеба»), про Аю-Даг («это в переводе означает «Медведь-гора», про него даже легенда есть, я тебе расскажу когда-нибудь»), про лавры («лавровый лист, оказывается, растет в виде больших круглых, как шапки, кустов»).

Лида часами сидела на берегу, опустив ноги в теплую, нагретую летним солнцем волжскую воду. Лето было жаркое. На набережной у киосков «воды — мороженое» стояли длинные очереди.

Лиде не хотелось уезжать. Новый город, новая школа, новые друзья! Было грустно расставаться с городом, в котором провела целых четыре года. А как расстаться с Волгой, со школьными друзьями, с Наташей Лапшиной?.. Но зато было радостно от мысли, что наконец-то она снова увидится с отцом. И даже уже не пощипывало в носу и не навертывались слезы на глаза, когда вспоминалась ей любимая песня отца. «Вот окончится бой, твой отец вернется домой», — так пелось в песне. Это была военная песня, которую пели в те годы, когда у Лидиного отца еще не было никакой Лиды и сам он был молодой-молодой.

Поезд уходил поздно вечером.

Глядя в окно вагона на все дальше и дальше уплывающие огни города. Лида с грустью подумала о том, что, может быть, никогда больше не увидит этих огней. Ей захотелось заплакать и тоже пожаловаться кому-нибудь на папино начальство.

Она отошла от окна, забралась на верхнюю полку и свернулась калачиком, подложив под голову небольшой коричневый чемодан. Чемодан показался ей тяжелее, чем обычно. Значит, мать опять положила туда что-то постороннее. Она всегда прятала в этот чемодан то, что туда не полагалось прятать. И отец каждый раз сердился. И Лида сердилась. Потому что хранились в заветном коричневом чемодане отцовские ордена, кое-какие очень важные документы, кусочки стекла, похожие на звонкие радужные сосульки (это было первое стекло с первого завода, построенного отцом!) и небольшая деревянная шкатулка с резной крышкой, в которой хранилось кое-что еще более важное. И прятать в этот чемодан чай «экстра», перец и пакеты с макаронами вовсе уж не надо было бы!