– Он, кажется, нашел свое призвание.

– Это так замечательно, когда брат - священник. Удобно иметь кого-то в семье, кто может отпустить вам грехи и обязан держать ваши секреты в тайне даже от человеческих законов. Мой брат... ему пришлось так много на себя взять.

Элизабет посмотрела на девушку голубыми глазами. В них Сюзанна увидела истину, услышала истину, поняла ее, наконец.

Элизабет Стернс хотела убить своего отца. И ее брат знал это.

И для Сюзанны священник, взявший на себя грех убийства и державший его в секрете даже от полиции...

– Для меня это звучит как конфликт интересов, - сказала Сюзанна.
– Брат, выслушивающий исповедь сестры.

– Полагаю, так и есть. Наверняка вы получили теперь свои ответы.

– Возможно.

Сюзанна поднялась со скамейки на негнущихся ногах. Нужно было уходить прямо сейчас. Она знала, что должна была сделать, с кем увидеться и что сказать. И нужно было сделать это сегодня вечером.

– Мне надо идти. Спасибо за уделенное мне время.

– Конечно. Все, что угодно ради моего брата. Надеюсь, вы понимаете его хоть чуточку больше. Если вы ищете священника, замешанного в сексуальном насилии, то не найдете его в Пресвятом Сердце. Мой брат выше этого. Иначе ему пришлось бы отвечать передо мной.

Сюзанна натянуто улыбнулась.

– Нет, я уверена, что вы правы. После того, что случилось с моим братом, я могу полностью понять, что вы чувствуете и что…, - Сюзанна тщательно подбирала слова, - что со всем этим вы сделали. Я рада, что ваш брат освободил вас. Если бы это помогло, я бы тоже отпустила вам ваши грехи. Если бы я верила...

Элизабет снова взяла совок и начала копать землю, на этот раз уже не с такой силой.

– Я сама найду выход. Обещаю, ничего из этого никогда не попадет в прессу.

– Спасибо, мисс Кантер. Пожалуйста, будьте осторожны по дороге домой.

Сюзанна направилась к двери, но остановилась прежде, чем коснулась ручки.

– Вы не называете его Маркусом?
– спросила Сюзанна.
– Вашего брата, я имею в виду. Вы зовете его – мой брат. Почему?

– Он ненавидит имя Маркус. Это имя нашего отца.

– Спасибо. Мне было просто любопытно. Спокойной ночи.

Сюзанна снова потянулась к дверной ручке и остановилась.

– Думаю, я поняла кое-что, что не поняли вы, - сказала Сюзанна, вспоминая историю Элизабет.
– О брате, который проснулся не так, как вы хотели.

Элизабет, не проронив ни слова, продолжала смотреть на нее.

– Вы хотели, чтобы он проснулся той ночью и убил вас, как и того мальчика, напавшего на него в школе. Но он этого не сделал. Потому что крепко спал. Он спал крепко, потому что был дома. Он думал, что находится в безопасности.

Даже в слабом свете Сюзанна могла видеть, как темнеют глаза Элизабет, превращаясь в два сверкающих аметиста.

– Нельзя было быть таким наивным. Безопасность – это миф.

Впервые в своей жизни Микаэль почувствовал себя в безопасности. Странное ощущение, учитывая количество боли за последние два часа, пока Спайк, девушка тату-мастер с фиолетовыми волосами, вводила иглу, заполненную черными чернилами глубоко в его чувствительную кожу. Однако боль помогала ему сосредоточиться, успокаивала. Но даже больше, чем боль, его умиротворяли прикосновения крепких сильных рук Гриффина, чего раньше никогда между ними не происходило. Нора сидела на диване, работая над своей рукописью. Спайк впилась в его запястья жужжащей иглой. Но в мире сейчас не существовало никого, кроме него и Гриффа.

Каждые несколько минут Спайк останавливалась и набирала чернила. Гриффин же в это время ослаблял хватку на предплечьях Микаэля и предлагал ему выпить воды, спрашивая нужен ли ему перерыв. Боль стала сильной, по лбу Микаэля стекали струйки пота. Гриффин просил остановиться, вытирал лицо Ангела, и разрешал передохнуть в течение нескольких минут, прежде чем Спайк снова бралась за работу. Ни разу Гриффин не спросил, не хочет ли Микаэль прекратить это. И по какой-то причине вера Гриффина в его способности перетерпеть боль значила для него больше всего на свете.

– Вот и все, приятель, - сказала Спайк, откинувшись на спинку стула и разминая мышцы спины.
– Сделала столько, сколько могла за сегодня. Пускай заживет. Через шесть недель, мы добавим парочку штрихов.

Микаэль перевел глаза с Гриффина к его собственным запястьям. На протяжении всего сеанса он держал взгляд на лице мужчины, а не на игле Спайк. Парень ненавидел свои шрамы, ненавидел вспоминать тот момент отчаяния и идиотизма, который привел ко всему этому. К тому же он до сих пор не мог найти кого-то более притягательного, чем Гриффин. А теперь он смотрел на свои запястья и при виде них пораженно охнул - не с отвращением, как каждый день в течение последних трех лет, а с благоговением.