– Серьезно?

Нора закатила глаза.

– Серьезно. Сорен сказал, что мне нужно быть послушной с этим парнем, Дэниэлом. И я была. И он был хорошим со мной. Но вся эта неделя с Дэниэлом заставила меня понять, как сильно я любила твоего священника и, что быть с ним стоит всех жертв. В этом был его замысел. Каждый раз Сорен оставлял меня, и это было испытание. Буду ли я все еще ждать, когда он вернется?

– Так что же случилось, когда тебе было двадцать семь?

– На три месяца он оставил меня с Кингсли.

Нора закрыла глаза, вернувшись мыслями обратно во времени. Она вспомнила горячие слезы на ее лице, когда Сорен поцеловал ее на прощание и наказал быть хорошей девочкой и делать все, что скажет Кингсли. Он обещал сотню подарков из Рима, писать каждую неделю... Она не могла вынести разлуку с ним так долго. Она чувствовала физическую внутреннюю боль.

– Я заболела, - сказала она, открывая глаза.
– Почечной инфекцией. Пропила двухнедельный курс очень сильных антибиотиков. Я даже не думала о посторонних вещах. О том, что противозачаточные и антибиотики не очень ладят вместе.

Микаэль молчал, и Нора хотела бы молчать тоже. Но Сатерлин вздохнула и продолжила.

– Это случилось за несколько дней до того, как твой священник должен был вернуться из Рима. Я проснулась в постели Кингсли, умирая от боли, я едва успела добраться до ванной комнаты. Меня стошнило так сильно, что я думала, треснут ребра.

Микаэль вздрогнул так резко, что Нора чуть не рассмеялась.

– Да, беременность не такая уж красивая и замечательная, как показывают в фильмах. Она бывает отвратительной, болезненной и жалкой. И ни один человек в здравом уме не захочет сделать это специально. Поэтому я выдержала ну... ну, около одного дня.

– Что ты сделала?

Нора никогда не забудет, как каталась по полу, сворачиваясь в позе эмбриона после рвоты в течение безумно долгих десяти минут. Прохладные плитки ощущались прохладным раем под воспаленной липкой кожей.

Она медленно открыла глаза, и увидела Кингсли, уставившегося на нее своими темными проницательными глазами.

– Ch'erie…, - прошептал он, убирая липкие от пота волосы с ее лба.
– Что мы наделали?

– Думаю, мы оба знаем, - прошептала она в ответ, ее голос охрип от рвотных позывов.

Ей не нужно было никаких тестов, визитов к врачу. Она просто знала. Как и Кинг.

– Я позвоню le pr^etre.

Кингсли начал подниматься на ноги.

Нора вернулась в реальность.

– Не могу даже сказать, как сложно было оторвать себя от пола, Микаэль, - сказала Нора.
– Все так болело... каждый мускул в теле дрожал. Но я смогла. Я встала и посмотрела Кингсли в глаза, и сказала ему...

Нора вздохнула, потому что прошлое все же настигло ее.

– Не надо, Кинг. Не звони ему.

Кинг вздернул свой красивый подбородок.

– Я должен, и ты это знаешь, Элли.

– Если позвонишь ему... если сообщишь, то он будет решать. Да или нет, это будет его вина. Я не могу так поступить с ним. Я не могу заставить его принять это решение.

Она вспомнила холодную, твердую уверенность, которую чувствовала в тот момент, уверенность в том, что попытка позволить Сорену решать станет ошибкой. Если он скажет, что она должна сохранить ребенка, их совместная жизнь разрушится. Двадцать семь лет... работа в книжном магазине, за которую почти ничего не платили, и она была любовницей католического священника. Не самые идеальные условия для воспитания ребенка. Но если бы он, католический священник, разрешил сделать аборт... Она не могла позволить ему принимать такое решение. Нужно было сделать это самой. Она должна была решить все самостоятельно. Не ради ее блага, ради его.

– Ты когда-нибудь слышал о грехопадении, Ангел?
– спросила Нора, снова возвращаясь в реальность.

Микаэль покачал головой.

– Это теологическая теория о том, что Адаму и Еве было суждено укусить яблоко. Они должны были пасть вместе. В этом и был Божий план. Сорен считает, что это фигня. А я склонна не согласиться. В тот день, когда я должна была принять это решение без него... Ты должен понять, Ангел, твой священник принимал все решения за меня на протяжении почти десяти лет. Он владел мной. Он владел моим телом. Я даже не могла подстричь волосы без его разрешения.

Микаэль присвистнул.

– Это очень сильно.

– Добро пожаловать в мир тех, кто принадлежит другому. Тебе понравится. Пока ты это не возненавидишь, - сказала она и подмигнула.
– Сорен... Я любила его слишком сильно, чтобы заставить принять решение за меня. Любой выбор разбил бы ему сердце. Поэтому впервые за долгие годы я сделала свой собственный выбор. Я не хотела терять Сорена и все то, что у нас было. Даже на секунду я не могла представить воспитание ребенка в мире, в котором я жила – секс втроем с Сореном и Кингсли, вечеринки в садо-мазо клубах, аукционы рабов. Совсем не домашняя атмосфера. Я отправилась к врачу, получила волшебные таблетки и приняла их. В ту секунду, когда я взяла их, это и было Грехопадением. Я попробовала плод познания... но не добра и зла. Знание свободы и собственных решений. И он был таким сладким, что я испугалась. Я пришла в дом приходского священника и ждала Сорена. Он вернулся домой и нашел меня на полу ванной в агонии. На той неделе я слишком много провалялась на полу в ванной.